Тринадцать лет назад воспитательница детского дома Ольга Дмитриевна сказала радостно, что меня выбрали, и скоро за мной приедет мама. Большинство из нас, детдомовцев, хотело семью, дом. Я тоже хотела. Я часто представляла свою новую маму и всегда видела её так: на красной машине и в белой шляпе. Почему мне виделась именно эта картина, не знаю, наверное, потому что наш городок был маленький и унылый. Он всегда был для меня серым. Шел ли снег, распускались ли листья, я видела его пустым, тихим — никаким. С детства я возненавидела серый цвет. Казалось, с появлением мамы, моя жизнь непременно должна была наполниться красками.
«Сегодня к тебе приедут, — присев на корточки, сказала Ольга Дмитриевна, — одевайся и жди.»
Я кивнула головой. В душе я ликовала, но вида не подала: ощущение триумфа вдруг смешалось с почти унизительной жалостью к другим ребятам — тем, кого не выбирают уже в который раз. Я ловила их взгляды на себе — отреченные, исподлобья. В них не было гнева, ведь это не первый и не последний случай, когда их надежда на безусловную родительскую любовь разбилась о суровую реальность. Пустота и разъедающая душу тоска — вот, что чувствовал каждый детдомовец в такой момент. Ещё бы: извиваться, как цирковая обезьяна на «смотринах», так у нас называли первое знакомство с родителями, несколько недель жить с ощущением трепета и уверенности, что на этот раз ты произвел фурор и уж наверняка удача на твоей стороне… А потом видеть, как твой сосед по комнате собирает вещи и бежит к своим приёмным родителям, сияя от счастья. Я чувствовала себя особенной, ведь мне не пришлось переживать унизительные смотрины: моя мама ограничилась лишь фотографией с сайта и сразу изъявила желание забрать меня. Стыдно сказать, но мной тогда овладело ощущение превосходства над остальными ребятами, так как в отличии от них мне было достаточно просто существовать без обязательства доказывать своё достоинство и безупречность.
Придя в комнату, я надела лучшее, что у меня было: белую кофту, розовые кроссовки, платье и джинсы, всё сразу. Хотелось произвести впечатление на приёмную маму. После завтрака я уже стояла на крыльце. Как назло, день был пасмурный, прохладный, моросил дождь. Апрель не радовал солнечными днями. — Зайди под крышу, холодно! — прокричала в дверь Ольга Дмитриевна.
— Нет.
— Зайди, ещё никто не пришёл.
Я стояла и ждала красную машину и женщину в белой шляпе. Маму.
— Катька, сейчас же вернись, кому говорят!? — Нет! — решительно ответила я. Дождь прекратился. Я смотрела сквозь прутья забора, но ничего не происходило. Шло время, я начала подмерзать. На белой синтетике кофты оседала влага, рукава становились холодными и неприятно липли к коже.
— Катя, иди уже сюда! Тебя ждут.
Когда? Как? Как и когда она прошла, а я ее не заметила? Как могла моя мама в белой шляпе пройти так, чтобы я не увидела её? Никак. Значит, она вышла откуда-то из-за угла, незаметная, тихая, скучная. Я вдруг сразу для себя решила, что женщина, которая за мной пришла, такая же серая, как этот день и этот город. Настроение испортилось. Я поплелась на крыльцо. Никакой радости я не испытывала. — «Знакомься Катенька — сказала Ольга Дмитриевна, — это Елена Сергеевна, она хочет удочерить тебя.» Я смотрела на мою новую маму. Невысокая, полная, волосы забраны в пучок, темно-зеленое пальто, ботинки, конечно, черные и сумка того же цвета. Но главное — это выражение надежды, ожидание чего-то такого в лице, что я, хотя мне было всего пять лет, поняла: я то, что ей необходимо, я её спасение, радость, свет. Я её жизнь. И я разрешила ей себя удочерить. Помню, она протянула мне руку. Ладонь у матери была тёплая, шершавая и немного дрожала. Я не взяла её — пошла вперёд сама. Она пошла следом, всё так же протягивая руку, которую я так и не взяла.
С годами ничего не менялось. Я была центром мира, Вселенной, счастьем. Она — женщиной, которой позволено любить. Потом я поняла, что моя мать была одинока, у неё ничего не было в жизни значимого. Время шло, его просто не оставалось, а она одна в своей пустой неуютной квартире без малейших перспектив. Я всегда видела ее такой: тихой, спокойной, покладистой.
Мне практически ни в чем не было отказа. Мама зарабатывала хорошо, поэтому деньги у нас не переводились. Мы путешествовали, я занималась гимнастикой. У мамы было много друзей, и мы часто ходили в гости. Я постоянно слышала, что моя мама потрясающая. Но для меня в её заботе не было ничего необычного, ведь она должна была любить меня и радовать, а как иначе? Больше всего я любила свои дни рождения. В детстве мама водила меня с ребятами, которых я приглашала, в кафе. Всегда торт на заказ, аниматоры, шары, цветы, подарки. И вот сегодня мне исполняется восемнадцать. А несколько дней назад мама традиционно спросила: — Как будем отмечать?
— Я хочу отметить этот день рождения без тебя, мам.
Она изменилась в лице, радостное ожидание в её глазах потухло. Мама смотрела на меня растерянно, она была в оцепенении. Дело в том, что я всегда ощущала свою власть над матерью, чувствовала её уязвимость передо мной. Я никогда не баловала её тёплыми эмоциями или откровенными разговорами. Но мой день рождения – особый день. Мама готовилась к нему всегда заранее, подсознательно не давая мне возможности обойтись без неё. В мой день рождения мы всегда были вместе, и я всегда была довольна. А мама, ощущая свою сопричастность с моей радостью, чувствовала себя счастливой. В восемнадцать лет я отлично понимала, чего лишаю мать, говоря, что праздновать буду без неё. Мне было трудно, но я сдержалась. В конце концов, когда-то это должно было случиться.
И вот оно — утро моего восемнадцатилетия. Я открыла глаза, ожидая увидеть что-то особенное (в детстве это были мягкие игрушки на кровати, потом гелиевые шары, а с шестнадцати лет — цветы), но ничего не увидела. Ладно, ведь мне восемнадцать, наверное, мама задумала сюрприз. Я вышла в гостиную — ничего. На кухню — пусто. Я зашла в спальню к маме — никого. Да в чем дело? Смутное беспокойство постепенно стало перерастать в панику. Вернулась к себе в комнату. Мне было нехорошо, тягостно, я начинала понимать, что означает выражение «душа не на месте». Неизвестность тревожила, непонимание мучило. Вдруг я увидела на компьютере листок: «Катя, я долго думала, и мне было трудно справиться с собой, но я смогла, наверное, смогла. Если ты хочешь быть без меня в этот день, что ж, это твое желание и мой подарок. Я ушла. Празднуй в своё удовольствие. Целую, мама».
Я перечитала записку раз, другой. Вокруг тишина. Что это? Круги расплываются по бумаге. Я плачу? Да, плачу, ещё и вслух, громко. Рву края бумажки, отрываю и бросаю на пол. Мама! Что за ерунда. Только сейчас я поняла, как мне без неё пусто. Нет цветов, подарков, торта, но главное – нет мамы.
Всё это время я воспринимала её как должное, была стойко убеждена в том, что мамина забота и подарки — это извинение за несоответствие некогда выдуманному мной образу новизны и яркости. Долгое время я отчего-то считала, что её любовь ко мне продиктована безысходностью, одиночеством. Более того, первое время я даже брезговала ей, считала её недостойной быть моей матерью. Малейшее, пусть и справедливое, замечание в мой адрес от неё я воспринимала в штыки. Я была жестока, и я не щадила её. Я знала: мамино счастье зависит от моего великодушия. Мне нравилось играть на её чувствах, наказывать молчанием и холодностью. Ещё в детдоме я слышала от сирот о зверствах в их кровных семьях и подсознательно боялась стать жертвой тирании в приёмной семье… А теперь — я этот тиран, жестокости которого нет и не будет оправдания.
Помню, когда мне было тринадцать лет, она забыла купить мне блокнот после работы, и я неделю не разговаривала с ней. Все семь дней она вымаливала моё прощение, выполняла любой мой каприз. — Катенька, доченька, прости меня, я заработалась, забыла. Прости!
— Ты меня совсем не любишь, — отвечала я, хотя знала, что это неправда, -когда любят, не забывают.
— Катя, я очень тебя люблю, ты даже не представляешь насколько. Прости меня, ну пожалуйста…Что я могу для тебя сделать?
— Всё мам, я уже не нуждаюсь в извинениях, — сказала я, мысленно улыбаясь. — Позвони в школу, скажи, что я завтра не приду, я не в настроении.
Я ждала, что сейчас моя наглость приведёт маму в гнев, но она только утвердительно покачала головой и вышла из комнаты. В ту ночь она плакала, а я слышала и делала вид, что сплю.
С чего вдруг я возомнила себя распорядителем её жизни? Некогда брошенная на произвол судьбы, одинокая и ненужная, я по счастливому стечению обстоятельств обрела дом, возможности, шанс на счастливую жизнь, а главное — любовь. Почему я никогда не говорила, что тоже люблю её? Я ведь даже себе боялась признаться в этом…
Уже темно, вечер. Весь день я просидела дома, сбрасывая звонки друзей. В мой восемнадцатый день рождения у меня есть только одно желание — отпраздновать его с мамой. Я жду её звонка, жду, что она придёт. Я снова жду маму, мою маму. И пусть она не на красной машине. И даже без белой шляпы.
