Жили-были… нет, не царь с царицей, а я со своей семьёй в двухэтажном доме в переулке Апрель. Перед крыльцом шелестели молодые калинки и берёзки, а за домом, на тихой полянке, возвышался старый многолетний дуб. Никто не знал, сколько веков он здесь стоит и сколько ещё ему суждено прожить.
Власти грозились срубить великана — мол, представляет угрозу для жильцов. Но мы отстояли родное дерево.Отец целыми днями пропадал в зале администрации, и в итоге дело отложили «на потом». Я безмерно уважал отца за его мужество, стойкость и… за любовь. Никто не любил меня так, как он. Да и некому было: мама умерла, когда мне не исполнилось и пяти, а бабушку я совсем не помнил. Папа говорил, что она была добродушной старушкой с весёлыми глазами и озорной улыбкой. Любила пошутить, но в серьёзные моменты становилась предельно собранной и решительной.
Больше всего на свете я любил гулять с папой по набережной, есть мороженое и слушать его рассказы о маме. Но сейчас папа был в долгой командировке, и я остался на попечении старшей сестры.
И начались мои мучения. Не буду вдаваться в подробности — многие знают, каково это, когда тебя пытаются воспитывать те, кто сам едва вырос. Меня это безумно раздражало. И вот однажды, когда до приезда отца оставался целый месяц, а нервы были уже на пределе, я решил сбежать.
Эта мысль пронзила меня на истории, когда мы проходили восстание Спартака. План побега начал лихорадочно выстраиваться в голове, и я совсем забыл, что нахожусь на уроке. Когда над ухом прозвучал вопрос Екатерины Алексеевны: «Кем же был Спартак?», я, не выныривая из своих мыслей, уверенно выпалил:
— Великим полководцем!
Дальше можно не рассказывать: дневник на стол, «двойка» в журнале и очередной повод для сестры прочитать мне лекцию о поведении. Но мне было всё равно. Засунув записку с маршрутом в страницы учебника истории, я был уже далеко в мыслях от переулка Апрель…
Дома ждал «тëплый» приëм сестры. Лишь только сестра посмотрела на мой понурый вид и красную двойку в дневнике, она завела старую шарманку.
И не стыдно тебе? — укоряла она меня, жаря яичницу — он там на работе трудится, чтобы у нас всë было, а ты даже Спартака не можешь выучить!
Я молча смотрел в окно на дуб. В сумерках его ветви казались длинными пальцами чьих-то огромных рук.
«Ничего — ничего — думал я — скоро вы узнаете что я не ребëнок
Когда сестра после нравоучений ушла в свою комнату, я стал собирать рюкзак. Чай, хлеб, банка консервы и я был готов.
Закинув рюкзак на плечо, я на цыпочках пробрался к лестнице. Сердце колотилось где-то в горле.Тихо щелкнул замок. Прохладный ночной воздух Апрельского переулка ударил в лицо, принося запах сырой земли и пробуждающейся листвы.В окне сестры было темно. Она наверное спала, даже не подозревая, что «неуч», не знающий истории Рима, прямо сейчас вершит свою собственную судьбу.
Я перемахнул через забор и зашагал в сторону вокзала. План был прост: уехать в соседний город на электричке где работала отец и доказать ему что я не ребёнок.
Детская обида и несправедливость сестры жгли меня изнутри.
Я подошел к расписанию. Моя электричка до города, где работал отец, должна была отойти в 4:15 утра. На часах — без четверти два. Впереди были два с лишним часа ожидания в тëмном и холодном здании вокзала.
Я забился в самый дальний угол прижав к себе рюкзак, пытаясь согреться. Только сейчас я почувствовал настоящий голод.Достать хлеб не решился — вдруг привлеку внимание дежурного милиционера, который неторопливо прохаживался у касс.
Внезапно дверь вокзала отворилась и в проëме оказался кто — то кого я желал увидеть меньше всего.
Вместе с холодным ночным ветром ворвался близкий друг отца:наш участковый дядя Стëпа, тот самый, который помогал нам оформлять бумаги, чтобы не рубили наш дуб.
Я вздрогнул:нет не от мороза пронизывающего до костей, а от мысли что сейчас начнëтся.
Так-так… — протянул он, останавливаясь прямо перед моим носом — Спартак, значит? Полководец недоделанный?
— Твоя сестра чуть с ума не сошла. Звонит мне в два часа ночи, плачет — говорит, записку нашла в учебнике истории. Ты хоть понимаешь, что в переулке Апрель сейчас творится? Она всех соседей на уши подняла.
Он тяжело вздохнул и положил огромную ладонь мне на плечо.
— Пошли, путешественник. Машина на улице.
Когда мы приехали домой, я ожидал обычный приëм, но вместо этого сестра обняла меня так крепко, что перехватило дыхание.
— Дурак ты дурак, горе полководец— сказала она и расплакалась.
Утром когда я уходил в школу пересдавать Спартака, я обернулся. Сестра стояла на крыльце и махала мне рукой, а за еë спиной возвышался наш великан.
• • •
Через три дня к нашему дому подкатило такси. Я узнал бы этот тяжёлый хлопок двери и уверенные шаги по гравию из тысячи.
Отец вошёл в дом, и вместе с весенней свежестью в прихожую вернулось забытое чувство прочности. Он не стал ругаться. Посмотрев на мой виноватый вид и на сестру, которая до сих пор сжимала в руках ту самую записку из учебника истории, он просто тяжело сел на скамью и открыл свой портфель.
— Знаете, почему я так бился за этот дуб? — спросил он — не только потому что он старый.
— Когда я был маленьким ваша бабушка верила, что пока шумит листва старого дуба мы под защитой. А дедушка учил меня ценить родные памятники и сохранять их.
Я потупил взгляд. Я видел как дрогнули плечи отца и понял как тяжело ему было сохранить для нас этот живой памятник.
— Прости, пап. И ты, Маш, прости, — сказал я после долгого молчания.
Отец подошёл к нам, обнял за плечи и вывел на веранду.
Двойку я исправил на пять. Учительница долго удивлялась, с каким жаром я рассказывал не только о походах Спартака, но и о том что настоящий лидер никогда не бросает своих. Даже если «свои» — это вредная старшая сестра и старое дерево в переулке Апрель.
