Стекает медь с закатных туч на избяную гать,
Идёт на Гжатск и на Можайск французская печать.
Не просто войско — саранча, штыков стеклянный лес,
Но русский Бог на этот раз не смотрит вниз с небес.
Смола кипит, горит Москва, багровый зев раскрыт,
И над заставою Тверской не голубь — ворон спит.
Наполеон глядит в огонь, в зрачках — косой рассвет,
Но в опустевших алтарях ответа больше нет.
А за Москвой — немая степь, где иней как зола,
Там смерть в крестьянском армяке за деревом легла.
Там партизанская луна в кривых ветвях дрожит,
И каждый куст, и каждый ров француза сторожит.
Грохочет гром железных фур,
Идёт зима — и трупов шнур.
Кто звал гостей на этот пир,
Тот здесь погибнет как наш мир.
Пошли снега. Великий шлейф рассыпался в пыли,
Гвардейцы в стоптанных туфлях до Немана брели.
Но не живые то шли в ряд — лишь тени без имён,
Их гнал сквозь мглу казачий свист и колокольный звон.
Под Березиной лёд трещал, глотая мертвецов,
Там не было ни королей, ни войска, ни отцов.
Лишь синий холод, хруст костей и воющий буран,
Да кровь, что застывала вмиг на вскрытом чреве ран.
А по ночам, когда метель стихает у дорог,
Выходит призрачный патруль на сожженный порог.
Сверкают дыры вместо глаз, в руках — гнилой приклад,
Они всё ищут путь домой, в свой европейский сад.
