Вечно обеспокоенная Инна Александровна влетела в класс и хлопнула дверью.
— Уважаемый девятый «Б», — цедила она через зубы и все не могла отдышаться, — я понимаю, у вас переходный возраст, но это… Это уже ни в какие ворота!
На последней фразе учительница взяла такую высокую ноту, что по задним партам пробежал шепоток.
— Камчатка! — уже низко, устрашающе. — Я что-то смешное сказала?!
Казалось, ещё немного, и классная руководительница набросится на «камчатку» прямиком со своего учительского стола, но тут дверь снова щёлкнула и с противным скрипом отворилась.
В кабинет вошло что-то необъятно круглое. Пузо в синей рубашке и полосатом пиджаке, потом — щупленькие ножки в огромных лаковых мокасинах, потом — рыжеватые усы с проплешинами, и только под конец вкатилась маленькая, совершенно непропорциональная лысая головёшка, похожая на яйцо.
— Виктор Арнольдович! — Инна Александровна встрепенулась, — Виктор Арнольдович… А я вот… Собственно… Воспитательная беседа! Такого больше не повторится, да, мальчики?
Учительница окинула самым строгим, каким только могла, взглядом парты с провинившимися в чём-то мальчишками. Мальчишки недоумевающе захлопали глазами.
— А чо я-то? — с грохотом поднялся Бубошкин и развёл пухлыми руками в жесте крайнего возмущения. — А я ничо! Я ваще только смотрел!
— Буба, сядь, — зашипел и задёргал его за рукав сосед по парте, мрачный Волчинский, — ещё не прижали.
Пока Инна Александровна высоким голоском пыталась успокоить шумных девятиклассников, круглому Виктору Арнольдовичу было достаточно откашляться и поправить очки — ребята замолчали и повернулись.
— Бубошкин, Волчинский и Остапенко, — хищным взглядом директор рыскал по классу, — после урока в мой кабинет.
Его маленькие голубые глазки ещё раз пробежались по поникшим детским лицам и наконец вперились в нужное.
— А, Чибисов. Тебя тоже касается.
***
— Я спрашиваю в последний раз: кто вам достал петарды?
— На улице нашли! — с лукавой улыбкой воскликнул Остапенко.
— Да не петарды это были! — надувая щёки, затараторил и замахал руками Бубошкин.
— Так, баловство… — отмахнулся Волчинский.
Юношеские голоса тараторили наперебой.
Громкий стук заставил всех замолчать. Краснющий Виктор Арнольдович с яростью лупасил по столу папкой с документами.
— Да вы хоть знаете, что ваши игрища чуть трагедией не кончились?!
В гробовой тишине слышалось только прерывистое дыхание разъярённого директора.
— Я был готов закрыть глаза на ваше баловство… — голос его дрожал. — Это еще ничего, так, цветочки. Но чуть не убить свою же подругу!..
Чибисов почувствовал, как чья-то рука сжалась на вороте рубашки.
— Я тебе говорил смотреть, куда кидаешь! — по-волчьи прошипели над ухом.
Виталик учился в этой школе всего месяц, но Ульяну уже хорошо знал. Её нельзя было не знать: на каждом школьном концерте, в каждом спектакле — главная роль. Даже на доске почёта её фотография висела в самом центре и как будто подсвечивалась.
— Чибисов, — усталый мужчина потёр переносицу, — говорят, тебя в особом энтузиазме застали. Усерднее всех петарды кидал. Ай да спортсмен!
Виталик спиной почувствовал прожигающие взгляды товарищей по несчастью и молча сглотнул.
— Я… — мальчишка перебирал в руках оторванную от рубашки пуговицу, — я ничего не помню.
— Ну как же? Там, за школой. Не помнишь уже? Или, может, скажешь, что не был?
— Был.
— И ничего не помнишь?
— Не помню. У меня это, как его…
— Сотрясение головного мозга. От громких взрывов, наверное, — саркастично подсказал Остапенко.
Виктор Арнольдович истерично усмехнулся.
***
— Да я!.. — Виталик уже задыхался собственными словами. Да я правда никому!..
— …об этом не говорил. Знаем, слышали. Новое придумай что-нибудь.
Совершенно прозрачным взглядом скользил по однокласснику мрачный Волчинский, скрестив руки на груди и опершись на косяк гаража.
— Не говорил он! — воскликнул, рассмеявшись, Остапенко. — Чибисов, ты у нас человек новый, непроверенный. Порядков местных не знаешь. Мало ли, что у тебя на уме!
— Ты и нас заложил, чтоб не одному попало! — у Бубошкина великолепно получалась та интонация, с которой обычно говорят дурачки. — А-а-а, я понял, ты у нас птичка певчая! Стукач!
Виталик местных порядков не знал — это точно. Он попятился назад. По спине пробежал холодок. Сейчас побьют!
Но ударов не последовало. Только лёгкий толчок в плечо и… Виталик открыл глаза.
— Ты чего зашуганный такой? — Волчинский смотрел выжидающе.
Виталя опомнился, встрепенулся.
— Да это она сама, наверное, рассказала, — Чибисов попытался придать голосу уверенности.
— Не, Улька не такая, — подумав, заговорил Волчинский, — не рассказала бы. Она хоть и девчонка, но своя.
— Плохое это дело, на других сваливать, — Остапенко заглянул Чибисову в самое лицо и зловеще улыбнулся, — у нас так не делается.
— Мы, Виталик, — Бубошкин невзначай задел одноклассника плечом, — из-за тебя все влипли.
— Ты к нам это… не подходи больше, ладно? — Волчинский отвёл недобрый взгляд.
***
С того дня все стали какими-то враждебными, озлобленными. Никто с Чибисовым не разговаривал. “Бойкот” — понял Виталик, сидя в одиночестве за последней партой.
Рутинно тянулись школьные дни, пробегали все, один на другой похожие. И неизвестно, сколько бы ещё это длилось, если бы не один случай.
— Я напоминаю, — Инна Александровна ступала по классу с высоко поднятой головой, — через неделю в нашей школе проводится благотворительный концерт. От нашего класса срочно требуют номер. Ну же, ребята! Ну хоть кто-нибудь…
Добровольцем никто не вызывался. Виноватая тишина резала уши.
— Значит так, — стук каблуков стих, — я вас поняла. Вы не идёте навстречу мне — я не пойду навстречу вам. Поездка в лагерь на каникулах отменяется.
Звонок поставил точку. Понурые, все остались на своих местах. Понимали свою вину. Но выступать — нет. Никогда.
Чибисову нравились концерты, но только со стороны зрительного зала. Особенно завораживали репетиции. Он даже оставался после уроков и украдкой заглядывал в актовый зал. Так, чтобы Ульяна не заметила.
Ставили отрывок из «Бременских музыкантов», дуэт Принцессы и Трубадура. Ульяна за Принцессу пела просто превосходно. Трубадур же играл отвратительно. Не пел, скорее, орал как резаный. Хотелось убежать подальше, только б никогда больше не слышать этого блеяния. Виталику казалось, что он сам сыграл бы лучше…
***
С объявления долгожданного номера прошло уже минут пять, по залу пробежал недовольный шепоток. Микрофоны фонили и окончательно портили настроение зрителям. Ведущие опасливо переглядывались.
— Кажется, в нашей программе произошли небольшие изменения, — со сцены бодрым голосом вещал взволнованный старшеклассник, — а сейчас встречаем седьмой “Г” класс с песней “Прекрасное далёко”!
Виталик любил эту песню и уже было приготовился слушать, но тут подскочила обеспокоенная Инна Александровна, что-то шепнула ему на ухо и силком вытолкала в коридор.
— Чибисов, спасай! Вовочка, Трубадур наш, заболел!.. — она сжала трясущиеся ладони и поднесла их к подбородку, — ты на все репетиции ходил, ты слушал, ты всё знаешь!..
Виталик смутился, что его тайные посещения актового зала всё же оказались замечены, и густо покраснел.
— Я тебя не как ученика, я тебя как друга прошу, — и правда, на строгую и педантичную учительницу она сейчас совершенно не походила, — спой! Виталя, я тебя умоляю, спой. Больше некому.
Петь перед всей школой, перед компанией Волчинского, перед директором в первом ряду?.. В дуэте с Ульяной?!
Седьмой “Г” уже заканчивал третий куплет “далёка”. Чибисов только сейчас разглядел учительницу: выбившиеся локоны из зализанного пучка, съехавшие набок очки… Ему как-то сразу стало жаль эту женщину, такую нервную и растерянную. И Виталик согласился…
Умей Чибисов петь, всё было бы прекрасно. Но петь он не умел совершенно, потому что медведь ему на ухо не просто наступил, но, видимо, ещё и пробежал эстафету челночным бегом. Собственно, из-за этого медвежьего забега по ушам Виталика партия Трубадура получилась слегка… Необычной.
— Встанет… Солнце! Над лесом! — чеканил Чибисов, как первоклашка, забывший стихотворение, — и… Не для меня!
Вытянув руки “по стойке смирно”, Виталик, скорее, читал рапорт, чем распевал мелодичную партию. Он краснел, и хохолок на чёлке потрясывался. Публика от смеха потрясывалась вместе с хохолком на Виталиковой чёлке.
Комичный номер успешно завершился. Отовсюду посыпались аплодисменты.
Чибисов услышал крики “Браво!” подозрительно знакомыми голосами. У самой сцены стояли трое — Андрей Волчинский, Лёня Бубошкин и Саня Остапенко.
Ульянка добродушно улыбнулась.
— Поёшь ты, конечно, просто отвратительно, — шепнула она, кланяясь зрителям, — но выручил. Спасибо!
Простила!
***
Вечно обеспокоенная Инна Александровна влетела в класс, но дверью уже не хлопала. Она улыбнулась, посмотрев на каждого из ребят, и многозначительно взглянула на Виталика.
— У меня хорошая новость, в лагерь мы всё-таки едем. Виктор Арнольдович дал добро.
Раскатистым громом прозвучало резвое “ура!”.
— За это стоит сказать спасибо Витале. Его артистические способности директор назвал в вышей степени уникальными. Ну — талант!
Чибисов покраснел и неловко улыбнулся, когда все разом повернулись к нему. Неравнодушные взгляды он заметил и на перемене, сидя в коридоре.
— Эй, Чибис, — раздался вдруг хриплый голос, — ну ты это… Молодец.
Волчинский выглядел гораздо более доброжелательным, чем обычно.
— Птичка певчая, — над ухом вскрикнул воодушевлённый Остапенко, — ну не буквально же!
— Мы седня в футбол гоняем, — Бубошкин расплылся в улыбке, — с нами пойдешь?
Виталик недоверчиво покосился на компанию. Неделю назад бойкот, а сегодня футбол?
— Ты нас это… Извини, — Волчинский, будто прочитав мысли Виталика, виновато улыбнулся.
Виталик, не успев подумать о возможном прощении теоретически нового друга, отвлёкся на другое. По коридору неспеша двигался Виктор Арнольдович, и все как-то инстинктивно напрягались. Он остановился рядом с компанией ребят и загадочно прищурился…
— Вы, ребята, молодцы — дружные. Да ещё и таланты.
И тут Чибисов осмелился спросить. Сам от себя не ожидал:
— А вы… как про петарды узнали?
Виктор Арнольдович довольно усмехнулся:
— Вы бы хоть подальше от школы отходили. Из окна моего видно всё!
