— За мной! — скомандовал Цезарь, и три кота метнулись в погоню по улицам, которым две тысячи лет…
А ведь ещё утром они, ничего не подозревая, мирно грелись на солнышке у входа в музей. Херсонес жил своей обычной жизнью: по дорожкам шагали туристы, экскурсоводы монотонно читали лекции в громкоговорители, а коты, хранители территории, лениво поглядывали на мир из-под кустов розмарина.
Цезарь, пепельно-серый, пушистый и важный, с янтарными глазами и белоснежной манишкой на груди, дремал на каменном парапете, свернувшись клубком, и только кончик его хвоста немного подрагивал. Гермес, рыжий, как медный пятак, с зелёными, всегда смеющимися глазами, охотился за ящерицей у старой амфоры. А Лира, чёрная, гладкая, с золотыми искрами в шерсти и холодным взглядом царицы, сидела на ступеньке и методично вылизывала лапу с таким видом, будто всё вокруг её совершенно не касалось.
Но кое-что всё-таки было не так. Местные коты привыкли ко всему: к постукиванию молоточков археологов, к шуршанию карт и путеводителей, к щелканью кнопок торговых автоматов, к восторженным возгласам туристов. Но сегодня из тихого зала музея, куда в последние дни никого не пускали, донесся странный, незнакомый звук. Не привычное гудение, не скрип и не стук, а тонкий, певучий звон, будто кто-то водил палочкой по хрусталю. Он то затихал, то возникал снова, и каждый раз сопровождался короткой вспышкой, будто внутри кто-то включал и выключал лампочку. Гермес первым навострил уши. Он забыл про ящерицу и амфору и принял охотничью стойку: замер, вытянув хвост и уставился на дверь служебного входа.
— Что это? — шепнул Гермес.
— Не знаю, — медленно ответил Цезарь, не открывая глаз.
Но Гермесу, как и любому рыжему коту, было дело до всего. Он, тихонько крадучись, двинулся туда. Дверь была приоткрыта, и он проскользнул внутрь. Яркий дневной свет лился из высоких окон, и в его лучах стояло что-то большое и блестящее.
—Эй, — донёсся снаружи шёпот Лиры. — Ты куда полез?
Гермес обернулся и махнул хвостом, мол, идите сюда, тут тако-о-о-е! Цезарь нехотя поднялся, потянулся и, распушив хвост, направился к двери. Лира, фыркнув, пошла за ним, исключительно за компанию, конечно, а не потому, что ей было интересно. Они вошли в зал и замерли. Конструкция переливалась огоньками: красными, синими, зелёными. Стеклянная панель сбоку мягко светилась изнутри. От неё тянулись тонкие провода к большому синему шару, похожему на ёлочную игрушку. Шар тихо звенел и иногда вспыхивал голубоватым светом в такт этому звону, и воздух вокруг него слегка искрился.
— Ну и ради чего мы сюда пожаловали? — с притворным безразличием спросила Лира, хотя в голосе её всё же слышалось любопытство.
— Сейчас узнаем, — ответил Гермес, протянул лапу к самому нижнему, самому яркому огоньку и осторожно тронул его подушечкой лапы.
Огонёк мигнул, потом вспыхнул белым, и из синего шара вырвался тонкий луч. Он коснулся удивленного Цезаря, потом гордой Лиры, потом самого Гермеса. На секунду всё исчезло, и свет, и звуки. Даже лап под собой они не чувствовали. А когда мир вернулся, раздался тихий хлопок, воздух дрогнул… и через мгновение они уже стояли на узкой пыльной мостовой. Солнце светило ярко, как и минуту назад, но вместо туристов и музейных табличек вокруг кипела совершенно иная жизнь. Воздух здесь был наполнен совсем другими запахами: дымом, свежим деревом, пряностями и чем-то неуловимым, чего в их Херсонесе никогда не водилось.
Коты переглянулись.
— Мяу! — выдохнул Гермес, прижимая уши, — А где же наш фонтан? Где табличка «По газонам не ходить»? И… где нас покормят?
Лира осторожно ступила на мостовую и замерла. Вместо ровного асфальта под лапами были грубо отесанные каменные плиты, кое-где поросшие мхом. Вместо пластиковых бутылок и фантиков валялись глиняные черепки. А главное, люди были одеты очень странно. Мужчины — в льняных туниках до колен, женщины — в длинных хитонах. На головах у некоторых корзины или кувшины. Кто-то тащил большую глиняную амфору, от которой вкусно пахло оливковым маслом. Никаких рюкзаков, никаких разноцветных кепок с надписями. Даже говор у них был другой, гортанный и непривычный.
— Забудь про обед, — строго сказала Лира, всё ещё оглядываясь по сторонам, — Мы, кажется, попали… в прошлое.
Цезарь вскочил, стряхнул с шерсти пылинки и распушил хвост. Он был готов к любым неожиданностям.
— Если мы здесь, значит, так и есть, — сказал он. — Это Херсонес. Только не тот, что мы знаем, а тот, который был здесь задолго до нас.
Где-то за углом слышался гул голосов и звон посуды. Гермес, забыв про голод, потянул носом, дёрнул ухом и рванул вперёд, к пестрой, шумной толпе. Это была главная площадь города. Коты пробрались поближе, ловко лавируя между ног в кожаных сандалиях. Вокруг кипела жизнь: торговцы раскладывали рыбу, овощи, яркие ткани. Ремесленники шили обувь, выделывали кожу, расписывали посуду. Друзья пошли дальше и вышли к огромному полукруглому сооружению под открытым небом.
— Какая огромная каменная чаша! — замер Гермес. — Словно сам морской бог повелел волнам замереть и превратиться в скамьи.
— Это, наверное, театр, — важно мяукнул Цезарь. На каменных скамьях сидели зрители, а внизу актёры в больших масках разыгрывали представление.
Любопытство звало их дальше, так хотелось увидеть весь город. Они направились туда, откуда тянуло солёным ветром — в порт. Гавань гудела как растревоженный улей. У причалов покачивались лодки с длинными рядами вёсел. На берегу рыбаки чинили сети. Один из них заметил котов, улыбнулся и кинул несколько мелких рыбёшек. Друзья с достоинством приняли угощение.
— Хорошие здесь люди, — мурлыкнула Лира. — Уважают котов.
— Ещё бы! — ответил Цезарь. — Коты здесь охраняют зерно от мышей.
Они двинулись дальше, в глубь жилых кварталов. Узкие улочки вились между белыми каменными домами. В одной мастерской на вращающемся круге из бесформенного куска глины прямо на глазах рождался стройный кувшин.
— Совсем как в нашем музее! — удивился Гермес. — Только эти ещё не разбитые и не склеенные.
Коты вышли на небольшую площадь, где пахло горячим железом и оливковым маслом. В одной из лавок за прилавком стоял пожилой мастер в грубом льняном хитоне. Перед ним на деревянном столе лежали железные подковы, ножи, мотыги, цепь, обычный ремесленный товар, каких много на любой ярмарке. И только один предмет выделялся среди этой простоты — бронзовый светильник. На его круглом боку искусная чеканка изображала сцену охоты: всадник на коне занёс копьё над прыгающим львом. В ярком солнечном свете было видно, что это работа необыкновенная.
Цезарь внимательно оглядывал площадь и вдруг замер. В стороне от толпы, у стены, стоял человек в грязном сером плаще. Лицо его было бледным и неприметным, но глаза бегали быстро-быстро: от лавки к прохожим, от прохожих к мастеру. Одной рукой он всё время теребил край плаща, а другую спрятал за пазуху. И взгляд его то и дело возвращался к бронзовому светильнику.
— Смотрите на того, в сером плаще, — чуть слышно мяукнул Цезарь. — Недоброе он затеял.
Тут к мастеру забежал запыхавшийся сосед и быстро заговорил с порога:
— Сборщик идёт! Говорят, налоги вдвое подняли. Если не заплатишь до заката, поставят долговой камень, а потом могут и в рабство продать.
Мастер побледнел. Денег не было. Он лихорадочно оглядел свою лавку: грубые железные подковы, простые гвозди, дешёвые ножи, всё это не стоило почти ничего. И только один предмет на прилавке был настоящей ценностью. Бронзовый светильник с тончайшей чеканкой. Последняя работа его покойного отца, самого искусного в прошлом мастера. Остальные давно продали, а этот он берёг, и вот теперь…
— Значит, и его продам, — сказал он так тихо, что сосед едва расслышал.
Он отвернулся к стене, чтобы никто не увидел его лица. В тот же миг человек, который прятался у стены, метнулся к прилавку. Пока мастер стоял отвернувшись, вор схватил бронзовый светильник, сунул под полы своего плаща и быстрым шагом направился прочь, в узкий переулок.
— Вор! — зашипел Гермес.
— За мной! — скомандовал Цезарь, и три кота метнулись в погоню.
Серый пушистый хвост Цезаря развевался как знамя, Лира неслась рядом, а Гермес вырвался вперёд. Вор прибавил шагу, потом побежал, но разве может человек тягаться с котом, который каждую ночь гоняет мышей по руинам древнего городища?
Гермес, обогнав злоумышленника, выскочил прямо перед ним, зашипев и выгнув спину дугой. Тот споткнулся, на мгновение потерял равновесие. Этого мгновения хватило Цезарю: он прыгнул и вцепился длинными острыми когтями прямо в спину грабителю. А Лира, забыв о своей царственной гордости, запрыгнула на груду глиняных кувшинов и издала оттуда такой пронзительный боевой клич, что у вора, верно, душа ушла в пятки.
Тяжёлый светильник выскользнул из-под туники и с глухим стуком покатился по камням мостовой, сверкая на солнце бронзовыми боками. Тут подоспел сам мастер. Он бежал, расталкивая толпу, и кричал:
— Держите вора! Держите!
Двое мужчин, торговавших рыбой неподалёку, мигом подскочили и скрутили вору руки. Тот даже не сопротивлялся, так был ошеломлён кошачьей атакой. Мастер поднял светильник, бережно обтёр его полой хитона и повернулся к трём котам. Он говорил быстро и взволнованно, на незнакомом языке, и низко поклонился, так, что бородой чуть не подмёл мостовую.
Вокруг собралась целая толпа. Люди указывали на Цезаря, Лиру и Гермеса пальцами, кричали, хлопали в ладоши. Коты стояли гордые, взъерошенные, но счастливые. Кто-то погладил Лиру, мальчишка из толпы, у которого глаза горели от восторга, протянул Гермесу вяленую рыбёшку:
— Держи! Вы герои!
Гермес, забыв о своей важности, мигом схватил угощение и замурлыкал так громко, что все вокруг засмеялись.
— Славное дело мы сегодня совершили, — шепнул Цезарь друзьям. — Этот светильник переживёт века. И, может быть, люди узнают, что у него была своя история.
Коты забрались на широкий каменный парапет городской стены. Отсюда было видно всё: и крыши домов, и торговые лавки, и море, которое на закате стало розовым, и лодки, покачивающиеся у причалов. Солнце медленно опускалось за горизонт, последние лучи скользили по камням, делая их золотистыми. Наступил вечер. Где-то внизу заиграла струнная музыка, из чьей-то печи потянуло жареной рыбой. Коты смотрели на закат. И вдруг знакомое белое сияние полыхнуло снова. Тот же луч коснулся Цезаря, Лиры и Гермеса, мир качнулся, поплыл… и через секунду, когда всё встало на свои места, коты стояли на дорожке, посыпанной мелким гравием. Рядом из громкоговорителя раздавался знакомый голос экскурсовода:
— А теперь пройдёмте к базилике.
Туристы в ярких кепках и шортах шуршали пакетами и щёлкали фотоаппаратами.
— Мы вернулись, — выдохнул Гермес.
— Вернулись, — кивнул Цезарь. — Ни пряностей, ни масла, ни жареной рыбы с рынка. Только леденцы и сухарики из чьих-то пакетов.
Лира уже деловито вылизывала лапку, счищая с неё древнюю пыль.
— Пойдёмте, — сказала она. — Скоро кормить будут.
Коты не спеша направились к знакомой кормушке. Но по дороге Цезарь остановился. Он заметил, что у входа в музей открылась новая витрина.
— Идите сюда, — позвал он друзей.
Там, под мягким светом, на бархатной подставке лежал знакомый бронзовый светильник. Тяжёлый, с тонким узором: всадник на коне заносил копьё над прыгающим львом. Только благородная зелёная патина, след двух тысяч лет, слегка изменила его цвет. Рядом висела табличка. Коты, конечно, не умели читать, но они сразу узнали этот светильник. Мимо прошла группа экскурсантов, и девочка лет десяти прочитала вслух: «Бронзовый светильник. Предположительно III век до нашей эры».
Гермес сидел с таким видом, будто ничего особенного не случилось. Лира отвернулась, делая вид, что её интересует что-то на другой стороне улицы. Цезарь прищурился и посмотрел на друзей.
— Ну, что я вам говорил? — мурлыкнул он. — Переживёт века! И своя история у него теперь есть.
