XI Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Ковалева Екатерина Сергеевна
Страна: Россия
Город: Севастополь
Перевод с английского на русский
Категория от 14 до 17 лет
My watch

My watch

by Mark Twain

My beautiful new watch had run eighteen months without losing or gaining, and without breaking any part of its machinery or stopping. I had come to believe it infallible in its judgments about the time of day, and to consider its constitution and its anatomy imperishable.

But at last, one night, I let it run down. I grieved about it as if it were a recognized messenger and forerunner of calamity.

But by and by I cheered up, set the watch by guess, and commanded my bodings and superstitions to depart. Next day I stepped into the chief jeweler’s to set it by the exact time, and the head of the establishment took it out of my hand and proceeded to set it for me.

Then he said, «She is four minutes slow — regulator wants pushing up.»

I tried to stop him -tried to make him understand that the watch kept perfect time. But no; all this human cabbage could see was that the watch was four minutes slow, and the regulator MUST be pushed up a little; and so, while I danced around him in anguish, and implored him to let the watch alone, he calmly and cruelly did the shameful deed.

My watch began to gain. It gained faster and faster day by day. Within the week it sickened to a raging fever, and its pulse went up to a hundred and fifty in the shade.

At the end of two months it had left all the timepieces of the town far in the rear, and was a fraction over thirteen days ahead of the almanac. It was away into November enjoying the snow, while the October leaves were still turning. It hurried up house rent, bills payable, and such things, in such a ruinous way that I could not abide it.

I took it to the watchmaker to be regulated. He asked me if I had ever had it repaired. I said no, it had never needed any repairing.

He looked a look of vicious happiness and eagerly pried the watch open, and then put a small dice box into his eye and peered into its machinery. He said it wanted cleaning and oiling, besides regulating -come in a week.

After being cleaned and oiled, and regulated, my watch slowed down to that degree that it ticked like a tolling bell. I began to be left by trains, I failed all appointments, I got to missing my dinner; my watch strung out three days’ grace to four and let me go to protest; I gradually drifted back into yesterday, then day before, then into last week, and by and by the comprehension came upon me that all solitary and alone I was lingering along in week before last, and the world was out of sight.

I seemed to detect in myself a sort of sneaking fellow-feeling for the mummy in the museum, and desire to swap news with him. I went to a watch maker again.

He took the watch all to pieces while I waited, and then said the barrel was «swelled.» He said he could reduce it in three days.

After this the watch AVERAGED well, but nothing more. For half a day it would go like the very mischief, and keep up such a barking and wheezing and whooping and sneezing and snorting, that I could not hear myself think for the disturbance; and as long as it held out there was not a watch in the land that stood any chance against it.

But the rest of the day it would keep on slowing down and fooling along until all the clocks it had left behind caught up again. So at last, at the end of twenty-four hours, it would trot up to the judges’ stand all right and just in time.

It would show a fair and square average, and no man could say it had done more or less than its duty. But a correct average is only a mild virtue in a watch, and I took this instrument to another watchmaker.He said the kingbolt was broken. I said I was glad it was nothing more serious. To tell the plain truth, I had no idea what the kingbolt was, but I did not choose to appear ignorant to a stranger.

He repaired the kingbolt, but what the watch gained in one way it lost in another. It would run awhile and then stop awhile, and then run awhile again, and so on, using its own discretion about the intervals. And every time it went off it kicked back like a musket.

I padded my breast for a few days, but finally took the watch to another watchmaker. He picked it all to pieces, and turned the ruin over and over under his glass; and then he said there appeared to be something the matter with the hairtrigger. He fixed it, and gave it a fresh start.

It did well now, except that always at ten minutes to ten the hands would shut together like a pair of scissors, and from that time forth they would travel together. The oldest man in the world could not make head or tail of the time of day by such a watch, and so I went again to have the thing repaired.

This person said that the crystal had got bent, and that the mainspring was not straight. He also remarked that part of the works needed halfsoling.

He made these things all right, and then my timepiece performed unexceptionably, save that now and then, after working along quietly for nearly eight hours, everything inside would let go all of a sudden and begin to buzz like a bee, and the hands would straightway begin to spin round and round so fast that their individuality was lost completely, and they simply seemed a delicate spider’s web over the face of the watch.

She would reel off the next twenty-four hours in six or seven minutes, and then stop with a bang. I went with a heavy heart to one more watchmaker, and looked on while he took her to pieces. Then I prepared to cross-question him rigidly, for this thing was getting serious.

The watch had cost two hundred dollars originally, and I seemed to have paid out two or three thousand for repairs. While I waited and looked on I presently recognized in this watchmaker an old acquaintance -a steamboat engineer of other days, and not a good engineer, either.

He examined all the parts carefully, just as the other watchmakers had done, and then delivered his verdict with the same confidence of manner. He said: «She makes too much steam — you want to hang the monkey-wrench on the safety-valve!»

I brained him on the spot, and had him buried at my own expense.

My uncle William (now deceased, alas!) used to say that a good horse was a good horse until it had run away once, and that a good watch was a good watch until the repairers got a chance at it. And he used to wonder what became of all the unsuccessful tinkers, and gunsmiths, and shoemakers, and engineers, and blacksmiths; but nobody could ever tell him.

Мои часы

Мои часы

Марк Твен

Мои красивые новенькие часики проработали восемнадцать месяцев, не убегая вперёд и не отставая. Ни разу не сломались и не остановились. Казалось, механизм их вечен и всегда будет безошибочно определять время суток.

Но однажды часы всё-таки встали, причём по моей вине. Я горевал так, будто всё это было предвестником большого несчастья.

Но, в конце концов, я взял себя в руки, установил часы наугад и приказал всем предрассудкам и суевериям оставить меня. На следующий день я отправился в лучшую часовую мастерскую, дабы установить точное время. Директор мастерской взял у меня из рук часы и приступил к работе.

Через некоторое время он сказал: «Часы отстают на четыре минуты – необходимо подвинуть регулятор хода».

Я попытался остановить его, убеждая, что часы показывают правильное время. Но нет; мои мольбы не доходили до этого бестолкового существа. Я плясал вокруг, упрашивая оставить часы в покое, но он спокойно и без зазрения совести сделал то, что считал нужным.

В результате мои часы стали убегать вперёд. День ото дня они уносились всё дальше и дальше. Через неделю было ощущение, что у них лихорадка, их температура составляла уже сто пять градусов в тени.

В конце второго месяца все городские часы остались далеко позади — мои убежали вперёд на тринадцать дней. Они уже наслаждались ноябрьским снегом, в то время как всё ещё падали осенние листья. Они уже настоятельно рекомендовали мне оплатить все счета, а также внести ренту за дом.

Я просто не мог этого больше вынести и опять отправился в ремонт. Мастер спросил, отдавал ли я когда-нибудь эти часы в починку. Нет, они в этом никогда не нуждались.

Тогда часовщик со злобным нетерпением вскрыл часы, вставил в глаз лупу и начал пристально вглядываться в механизм. Затем велел мне зайти через неделю, так как часы было необходимо вычистить и смазать, а также отрегулировать. Я пришел, как мне было велено.

После столь кропотливого труда мои несчастные часы отстали настолько, что казалось, они работают в такт с погребальными колоколами. Я начал опаздывать на поезда, пропускать все назначенные встречи. Стал даже забывать про собственный обед… Мои часы превратили трёхдневную отсрочку в четырёхдневную, что, безусловно, вызывало моё возмущение. Я стал жить вчерашним днём, затем позавчерашним. Постепенно я оказался на прошлой неделе. Вскоре я осознал, что совсем один нахожусь уже на позапрошлой неделе. Мир исчез из виду.

Я даже обнаружил какую-то тайную симпатию к мумии в музее. Очень хотелось обсудить свои дела именно с ней. И вновь мне пришлось идти к часовщику.

Пока я ждал, он разобрал часы на части, а затем сказал, что у них опухоль. Обещался исправить за три дня.

После этого механизм работал вполне пристойно, но не более того. Полдня часы озорничали, как только могли: так кашляли, сопели, хрипели, чихали и пыхтели, что я не слышал сам себя. И до тех пор, пока всё это не прекращалось, все остальные часы страны даже и не пытались с ними соревноваться.

Остаток дня мои часы настолько снижали скорость, что другие, отстающие, часы, их спокойно догоняли. Меня же всё это вводило в большое заблуждение. И вот, наконец, по истечении суток они успевали к судейской трибуне как раз вовремя.

В общем, работали они вполне удовлетворительно, и нельзя было сказать, что не стараются или переусердствуют. Но нормальная иногда работа не есть большое достоинство, и я понёс часы к очередному мастеру.

По его словам был сломан шкворень. Я был искренне рад, что не было более серьёзной поломки. Хотя, честно говоря, совершенно не знал, что такое шкворень, но всё же не хотелось, чтобы чужой человек заподозрил меня в невежестве.

Мастер привёл в порядок шкворень. Да, конечно, часы в чём-то выиграли, но зато проиграли в другом. Они работали, потом внезапно останавливались, затем снова пускались в ход, абсолютно самостоятельно решая, когда стоит работать, а когда нет. Каждый раз, начиная работу, они издавали звук, похожий на выстрел.

Несколько дней мне даже пришлось подкладывать на грудь что-то мягкое. В конце концов, я снова понёс их в мастерскую. И вновь часы были разобраны на части. Часовщик покрутил перед глазами тем, что осталось от моих часов, а затем сказал, что волосок не в порядке. Установив его, он завёл механизм.

Можно сказать, что часы заработали хорошо, не считая, конечно, того, что каждые десять минут стрелки цеплялись друг за дружку и в таком положении продолжали свой путь. Ни один мудрец в мире не мог понять, сколько же времени показывают мои драгоценные часики. И вот я опять отправился в ремонт.

На этот раз мне сказали, что хрусталик согнулся. Ходовая пружина тоже изогнулась. Кроме того, необходимо было поставить подкладку.

Когда всё это было исправлено, часы заработали превосходно, за исключением того, что время от времени, проработав восемь часов, механизм внезапно выходил из строя и начинал жужжать, как пчела, а стрелки немедленно начинали вращаться так быстро, что скоро их совсем не было видно. Было ощущение, что циферблат был затянут паутиной.

За шесть-семь минут сутки заканчивались, и часы с треском останавливались. Со скорбью на душе я побрёл в следующую часовую мастерскую. Какое-то время я наблюдал за работой мастера. Очередной раз мои часы были разобраны на части. Я устроил часовщику суровый экзамен, так как дело становилось совсем серьёзным.

Сами часы я покупал за двести долларов, на починку я уже истратил около двух или трёх тысяч. Ожидая, я вдруг узнал в мастере старого знакомого – механика парохода, и, надо признаться, отнюдь не блестящего механика.

Он аккуратно проверил все части механизма, как и его предшественники, а затем таким же уверенным тоном вынес свой приговор: «Слишком много пара – предохранительный клапан нуждается ещё в одной гайке».

Я тут же разбил ему голову и устроил похороны за свой счёт.

Мой дядюшка Уилльям (сейчас, увы, покойный), помнится, говаривал, что конь хорош до тех пор, пока не убежит, а часы – пока не сломаются однажды. Он, бывало, интересовался, что случается со всеми неумелыми паяльщиками, оружейными мастерами, сапожниками, инженерами и кузнецами. Но никто так ему и не ответил.