Тёмная комнатушка. На окне – несколько, хоть и ни на миг не вылезавших из горшков, давным-давно иссохшися тепличных растеньец, лелеянных разве что лиловой подсветкой компьютера. Человек за ним – ни кто иной, как нашумевший стример NeverPerClever, в миру Гриша Онленин. Презирая своё ремесло, он страстно благодарил его за муравейниковскую студию на отшибе мегаполиса и широкоугольный мегапиксель; например тем, что вчера, то бишь уже сегодня, NeverPerClever тащил шестнадцатый час одну видеоигру-боевик, усердно борясь отчебучить ачивку, ибо «какой же прикол в долготерпении, коли не в красном числе?»
На экране – занавес перед заключающим испытанием, Гриша бежит вылить просроченные донышки энергетиков в рассадник, к другой, зависящей от природы дырке, которая тебе и лучина, и свет людей. И вдруг, в разгар спешки, отмечает для себя две белёсые точки, не от уличных фонарей и не от машин, ложившиеся на листы, словно какие-нибудь плоды аль нераспущенные бутоны. Обернувшись, прищурившись, Гриша отыскал из-за стекла… Глаза дикой косули, устремлённые, без окольных путей, сразу ему в душу
– Так, клерчата, в моём Новосибе вообще-то два ночи, в целом, конечно, ничего страшного, но клерчатам с Камчатки уже пора в школу, так что покеда! – NeverPerClever ощутил скулёж точащихся взбешёнными обожателями осиновых кольев в желании воздаять, слава Богу не одиночество, однако рогатое явно сейчас на первом месте.
Он схватил джедайский сияющий меч – фонарик, клюшку для обуви, натягивая сапоги под шпоры и двинулся рассекать неизвестность…
«Будто мама видеозвонком посетила, графон-микрофон: зелень умыта, как дворнягу шугану – ещё и раньше спать уложусь; вдруг она вообще сидит за всеми моими включениями?»; «Так странно: у той, кто шарахатется даже от воспитсния волками социальных навыков больше, нежели у иконы любой скучающей в метро толпы» – с этаким, без короны на голове, у Гришки вилась лестница.
Впрочем, ожидания от неё оказались завышены: косуля со светоотражателями, повернув мордочку вслед скрежету парадной двери, хотя май, напоминающей в новогодних огнях сани Деда Мороза, зыркнула на окно, потом опять на NeverPerClever’а, словно кивая какому-нибудь копошащемуся на бетоне здания огромному пауку «клюнула, мол, добыча»; махнула телом – и умотала совсем, сверкая пятками, обратно, (оно ведь оттуда родом, да?) в свои чащобы. Более, чем стрелять глазами человек отбившуюся от стаи не осмелился.
– Если б не пробки в бутылочном горлышке этого микрорайона, они уже на твоей коже за просто так расписывались – наутро, точно энная клавиша с клавиатуры, звонок к NeverPerClever’у был раздавлен его продюсером, Таней, нагрянувшей с такими словами. И, в связи ещё с возникшими в доме лесичками, подосиновиками да прочими шляпковыми, что явно знак; между любопытством и безопасностью Гриша выбрал обе, утромбовал их в сумку и умотал в лес сам.
Но теряться в терновнике от фонаря – вещь стрёмная, к тому же невесёлая. Лоси носят рога, щёгольские птички – хохолки, но из семейных лишь самцы людей носятся с рюкзаками на всякие случаи. И не подумайте, что жена все ценности отсудит, не в этом смысле. Да и не в этом смысл. Да и не было ничего между ними с Таней – куда без скромной одёжи, чтоб прохлаждаться, трёх набухающих от кипятка батонов, нескольких дровин для городков, пары кирипичей вместо телефонов, селфи-палок, так и не разыгранной палатки да круговой ламбрадки? Тревожный чемоданчик – да и только. Особенно лаконична и шикарна верёвка, опоясавшая Гришку ради его благ и бороздящей сохранности
Весенние дебри не пахнут жареным. Любопытно, а со своими антенками комары днём становятся естественными спутниками земли? Здесь живёт чувство, будто местный народ ничем не занимается, кроме как ждёт сна солнца: жрёт всяких букашек из жалости, да, жужжа, молится; задерживает дыхание, в духе тех же деревьев, ночью изнывающих углекислым газом, не даром не остерегающихся бунта в виде хоть какой-нибудь полянки с колокольни всех этих ягод, травинок, ручейков да… бородатого древнерусского деревянного идола? «Ладно, чай у бобров последнее железо для знаков о диких человеках неладные дикие человеки на металлолом сдали» – вправлял себе Гриша
Так вот, чаща отмирала лишь в тёмное время суток, иначе как объяснить, что на первый лужок он набрёл лишь в сумерках? Стоять, неужели это чья хата…
Даже столпились вокруг поляны берёзки именно двуствольные, словно лапающие обеими руками отвисшую в визге челюсть али, наискось ссутулившись, спасибо корню – не расступившись, ошеломлённо глядящих… У мохнатого «дома» не виднелось ни окон, ни дверц, будто облепил сперва хозяин, может хозяйка, свою халупу всем, что мать-природа родила, а потом, вдуплив ветеный пылесос мамы-природы, спешно обколупал от архитектурных излишеств; зато, да, труба, будто создавшая своей сажей эту ночь. Хотя обзором это существо, способное изобразить какую угодно картину, как и каждый из людей, (неужто человек?) себя видком не обидел: на крыше табурет, пепельница, бичовка да зонтик. Хотя (к хотя) чего там телящиться-то, когда подразумевается, что и с земли не раскусить сеих головок чеснока, натянутых леской тетев лука, куч кусочков конструктора, очисток от бананов, жестяных пробок, леса высовывающихся рук, и таблички «Кто тронет газонную траву цвета хаки – у того ведьма с метёлкой будет решать судьбу через щекотку», меловые овалы и грязевые очертания тел, и вон, особенно бесит, сею квадратную дырень в глубоком чёрном. Сам NeverPerClever не совсем ведь дурак, верно? А оно ещё смеётся, дразнит силу воли – впереди, подле дома, на постаменте, вывело садового гнома, золочёного – дерзни, дескать, не ослепнуть! К тому же загнул сюда коллекцию рекламных стрелок и указателей: от малинового рафа до женщин (насколько в волости пещер они волосаты?)
Гришка хватил изваяние за колпак, потёр о нос, и начал выламывать им хоть какую-нибудь доску, как вдруг… Гном поцеловал его, оставив на губах липкую ленту, а почва под ногами буквально перевернулась: на месте распутной хибары вкатил зелёный холм, переведя гостя во мглистое подвешенное состояние
– У тебя от силы секунд двадцать, чтоб всё из себя выныть! – оглушительно разверглось нечто, бренча кое-чем – выдержи свой ор, пока горит спичка. А за сквернословие и хейт-спич топорик за другой кончик делает «чирк». Глянем, что выстругать тебе на гробу и что ты за собой туда унесёшь! Ха-ха-ха… – мглень откликнулась беспорчдочными перебирающими ударами о нечто железное, будто (ж)гусь, вовсе не мягкий, будит своими ластами, поклёвывая всякое снизу, нарушаемые лишь ворчливым «етижи-пасатижи»; – Готов? Да кто тебя спрашивает – погнали! С Тананки на поганку! Газ! – и с третьего раза запах искромсанного мяса сменился краснеющей древесиной. Около огнива вспархнуло облачко яркости, озарив лишь перспективу клещей, ничуть не развеевая подозрений. Подобно немым, слепым, глухим, у NeverPerClever’а с забитым ртом очи расширились очень сильно, в чём, возможно, виновата кровь, сбежавшаяся подивиться к иллюминатору. И как обезьяньи хвосты да лимурьи культяпки не развяливаются над пропастью?
– Вот ты, баклан, налетев на заброшку, неужели б отзаборился? Гному всего носик чесанул, а, когда он заклеивал мне пасть, я вообще щели заклёпывал в твоём бублике дырявом! Мы пробуем стирать одинаковые пробелы! – повысел напоследок NeverPerClever уровень дисскусии в Ценральной Сибири, отчасти болтаясь на своём же шнуре
– Дьявол! А ведь внатуре, прав, завод-кукловод – в тусклом тоскливом угольке оголился топор, заставив зажмуриться Гришку даже от этой искринки. Однако скользнул он в стену и врубил, в духе ключ-карты, большой свет, размахнувшийся на самый шикарный мешок аль багажник рассады: бабочки, вздымившиеся в сам деле одним щелчком над ангельской лужайкой; о, и наша старая пассионарная косуля здеся; земляной ободок этакого колодезного бедона, вместо ступеней наверх топоры, но занимательней всего его облик…
На собственную мягонькую делянку, этакий рай, пока ничего хуже всего, обмакнулся, закинув топор под голову, искромсанный морщинками дед, выгоревший до смуглости кожи и седены распущенных волос, совместно с бородой, словно ёжик, съедавших яблоки, мухоморы, отрастившие себе в шелку уже, кажется, грибницу, швейные иголки, несколько заложенных меж всех страниц книг, пару линеек, вилок, тарелку супа, проводные наушники, – словом то, что насторону отшвыривают в мультиках небережливые герои. И лаконично б ещё, коль дальше прописать ему какое-нибудь «без устали жалуется на больную спину». И не мечтать чесать о спинах, говоря «лохмы до шеи»! Старческая охредь распласталась, будто он из личиночного кокона вылез, ёшки-матрёшки. Ах, да, шея. Она тоже обтянута всеми на этой бренной земле кольцами, цепями, свистками, свистульками: в виде Солнечной системы ли, в виде ампулы с ционидом и… голова демона на серебряной подвеске? Видимо, пытался-пытался его выгуливать, да решил всё-таки головоломку, какие черты бывают покладистыми
– Я перед тобой чаю набодяжил, будешь?
– Ага, каши из топора ещё размешай… И зачем огонь, песочные часы тебе в самый раз… – бормотал он, оценивая обстановочку – О! Это ты кого на груди пригрел?
Ладно, всё равно слона в комнате скрывать никто не даст – дед-то гол! Да, навроде той самой старой, старомодной куклы, давным-давно изъеденной молью где-нибудь в шкафу, нисколько не в плательном, растрепавшей всю свою одёжу и пряди в пластилине; так и он – грезит разнежиться в луже и живёт чисто из-за «Неужели в своё время зря бирюльку-то брали?» Хоть б простынёй себя связал, хухры-мухры, пускай сам Гришка не совсем при нимбе: когда первый встречный-поперечный едва не растопил за именно засаленную макушку, когда штаны напяливал в исключительно праздники…
– Да, если честно, веган я… Просто, это… Э-э-э… Должен ведь белок в мцышцах бегать, чтоб ничего нигде не кусалось, вот и хлестаю демонов – завёл он, крутя для блинов газовую коронку – Я, ядрён-карбон, вообще учёный, мыслел масленым бутербродом да мацанным котом: какого лешего, блин, у одного хвост трубой, а другой киснет, будто городской с утреца?.. Ага… Оказалось, что пушистому помогает хватать всякие летучие штуки еле-еле различимое в слоу-мо объятие самого себя, пока мучное кататься колбаской не умеет. Ну, это, взял от дикой природы удалую мудрость и стал кошмарить своих и чужих тараканов. Вскоре меня за нагремевшее изобретение устроили под крыло силовики и да, больше меня никто не видел. Выгрузили парашютом над чащей, зачем нам, дескать, избушки и игрушки с домовыми, вымети Дух Чащи, Чадух то бишь – блин вскочил и, чертыхаясь, втемяшился на раскалённый солнцем капот пригвоздённой к крыше сарая шестёрки, заскворчав дальше – Я его искал-искал… искал… да приласкал, да! А он в грудь ревёт, вон, даже рожа прилипла. Жалостью к нему проникся и ичез щас же с радаров, сюда переселившись. Нонче даже от свечек с другими благовониями ревнует, не терпит ереси. Ты, это-это, растелешься, раздевайся – неловко…
– Не, признателен. Хотя Чайдрух ваш, например, флайеры на вечеринку раздающий, из своего рогато-мясного убежища на выгон не спешит – Гришке становилось всё более и более стрёмно в сеём тереме – Аха, кстати, зачем вам столько околесицы камнем на душе?
– Ну и брякнул… Ты, это, смотри… Э-э-э… Зацепки мои служат как выражение моего я в отсутствии понтового шмотья: вроде этих резиновых гомункулов, набухающих в воде… Такое чувство, будто современный оверсайз-шмот для того и столь широк, чтоб, стираясь, садились прилично. Так вот, видишь коготь на солннчном сплетении – и уже вот так дорисовываешь крокодиловую кожанку, зришь завязочки на память – дорисовываешь без шаровар. Всё легко! Хе-хе… Меня зовут Мишаил, кстати
«Мог б домой зашляться – согнил б всю свою наружу, хотя… Оное б деда слишком удовлетворило», «Нагло зарониться во мгле – это сразу прозрачное голословие, ибо у него питомец чувствует за каждую соринку и пятно, к тому же он сам тварюга лихущая и упрямая», «Когда жёлтый проводок газа успел его сглазить?» – пестрило и кишило в голове NeverPerClever’а, не запиная главной затеи: со всех ног от них отсрамиться
– Короче, я караулить какое-нибудь сено, бай, бука! – и NeverPerClever к топорной стремянке
– Ничё се, смел каков! Кто ж дверь в раздевалку по-твоему не закрывает? – а потом вырвалось такое, что аж адское чудище в облике косули устало щипать траву и, светя своим маяками, (от этого животного зажмурятся и фары дальнобойщика) засандалило топтать её галопом, не брезгуя тем, что захлестнуло окружающую землю, точно капли дождя…
NeverPerClever спёр ключ с мишаниной шеи! Ограбление века! Правда, хрен там чего распутаешь, так что ободрал совсем, будто паутину. У живого на свежем издыхании последнего пещерного человека вытащил застоявшийся тромб, а он, будто от завязочек-то и не качался, опрокинулся с треском.
Однако без пяти минут кожаный сапог, додрапав, выпустил под кокнувшегося (х)тонкой струёй в самое сердце призрачный крючок, удержал того в воздухе с запрокинутой назад головой и зрачками, и, не желея давших дёру копыт, пока не отгремели ещё последние бусины, заморосил устами Мишани, но голосом гришкиной мамы:
– Проклятье, ха-ха! Что ты, едрит-рапид, наделал! Во даёшь! А дед в узел заврался. Благодарю тебя, странник, эти храпящие обережки одни-единственные хранили его от сил зла, то бишь от меня. Да, иногда гнома нужно убить и напоказ увековечить чучелом, чтоб их в дальнейшем от рук человека не сгинула целая свора. Жму лапу и предлагаю ещё кой-что: я тебе дедову обёртку без обёртки, а ты мне свою. Спрячешься здесь от и так кишки тебе пустящего, если что, ненасытного народа, а я буду горбатится в коконе. Не меня, мол, корёжит от неизведанности нового аватара, а чуток сам-де не свой из-за болячки. Продай духу тело, но не телу душу, а? – кабы у NeverPerClever’а сейчас спросили «страшно?», он б обзаикался на слове «очень».
«Так, вряд ли не в угоду ногам раскоряченное оно меня догонит» – отсюда Гришка понёсся вверх через топоную лестничку, оказавшуюся той, столь глупо и наивно маячащей выгребной ямой; да, несмотря на свой хвост, не ощущая нижеследующую колючесть, скинув сумку, мчался в опрометчивое никуда. Мимо него, в сгущающем сумеречные краски лесу, летели разноцветные полосы, горяшие очи – это всё местные низшие душки, зачмырённые этим дурным Чадухом! Впрочем, ему уже безразлично – Гришка наконец уткнулся в тот дуб на опушке, где вязала Таня. Но ни её, ни коробеней, лишь Гришка в потной робе. Круг замкнулся. Он тоже стал для сих берёзок оберегом, ёж твою бомж.
