– Мама, мам! Просыпайся! – чья-то рука трясла Веру за плечо, – там кто-то в дверь стучит.
Вера распахнула глаза. Вот это да… Давно так не спалось, даже соседских петухов не слышала. Перед ней стояла Алиса с растрепанными волосами, в смешной голубой пижаме.
Через несколько минут хозяйка уже открывала дверь. Пожилая женщина, терпеливо стоявшая все это время по ту сторону, внимательно смотрела на Веру сквозь толстые стекла очков.
– Здравствуйте, вы к кому? – Вера ждала, скрестив руки на груди, продуваемая колючим утренним ветром. Гостья на миг смутилась, а потом вихрь подхватил её зычный переливистый голос:
– Вы, значит, наши новые соседи. Я – Римма Аркадьевна, живу в доме справа от вашего. Почему заняли машиной аж половину проезжей части? Вы здесь не одни!
– Извините… – Вера выглянула за дверь и посмотрела в сторону своего автомобиля, бампер которого заканчивался ровно там, где начиналась дорога, – я сейчас переставлю.
– Будьте добры! – старушка наклонила голову, посмотрела на хозяйку дома исподлобья, цокнула языком, что-то робко мелькнуло в её взгляде.
Вера, переставив машину, зашла на кухню, стала готовить завтрак. Алиса варила кофе на старенькой газовой плите – кухня будто застыла в том времени, когда Вера и сама была ребенком. Кухонный фартук, выложенный маленькими желтыми плитками, в детстве напоминал ей вафлю, политую липким мёдом. И сейчас, когда всё так изменилось в её жизни, эта мелочь осталась удивительно постоянной…
Вера развелась с мужем. Они с дочерью переехали в родительский дом – небольшое кирпичное строение в два этажа – несколько дней назад.
Месяц спустя.
Весь месяц был отнюдь не спокойным. Дни полнились бесконечной чередой нелепых визитов. Любая мелочь могла стать поводом для прихода пожилой дамы, живущей по соседству, которой не нравилось решительно всё: коротко постриженный газон на Верином дворе грозил высушить землю и обречь местных птиц на голод; дым от мангала портил сохнущие простыни старушки и обнаруживал приезд гостей, несчастная чихуахуа которых, одетая в комбинезон, того и гляди погибнет жары…Вера представила, как соседка пишет на неё обличительные кляузы, но бросила это дело, решив, что ни одна инстанция не возьмется судить её за неправильно расставленных садовых гномов. Она усмехнулась. Веснушки, смолянистым крапом рассыпавшиеся по её округлым щекам, тотчас утонули в морщинках у глаз. У Алисы были такие же глаза – цвета переспелых черешен. С недавних пор они преобразились: блуждали и улыбались внутрь себя, будто владели чем-то, скрытым от всего мира.
Поздно вечером Вера возвращалась домой с работы. Окна призывно светились уютным ламповым теплом. Охнула входная дверь, взвизгнули ключи, брошенные на тумбочку, цокнули об пол туфли – она вошла на кухню. Округу пронзил душераздирающий крик. За столом, рядом с её дочерью, сидело огромное, поросшее густой шерстью цвета ржавчины и охры чудовище. Его исполинское тело сократило пространство комнаты до смехотворного клочка. Фосфорно-жёлтые глаза, будто подсвеченные изнутри неоновым, горели. Вера застыла: она вспомнила то, о чем забыла уже восьмилетняя девочка.
***
Ночь. Маленькая Верочка лежала в кровати и слушала, как всё, что молчало днем оживало теперь: глухое туканье врезалось в скрипучее ворчанье половиц – те роптали жалобно, но вскоре замолкали, уязвлённые разительным воем машины скорой помощи. Девочка чуть отодвинула рукой тюль, посмотрела в просвет окна, открывавшийся между стеной и совсем неплотно прилегающей к ней тканью. Седая луна, как всегда, прятала в тени свою выщербленную половину – с земли никогда не увидишь её испещренную кратерами сторону. Месяц обнажался серебристо-желтыми разводами, неистово горел пепельным светом так, что теневой край пробивался сквозь истончившийся мрак. Стрелка часов неизменно стучала по циферблату: «раз-два, раз-два, раз, раз…». Вера представила, что циферблат – это сама луна. Липкие детские веки стали смыкаться… «Тук!..», – послышалось совсем близко. Вздрогнув, Вера повернула голову в сторону звука. Темнота застилала глаза непроницаемым туманом, и оттого страшнее было разглядеть мелькнувшую в ней монструозную фигуру. Девочка рывком отвернула голову, уставилась в одну точку: там, на новых нежно-розовых обоях, она нарисовала маленького человечка. Никто не знал о нем – он успешно прятался за занавеской. Каким незаменимым стал для неё человечек в эту минуту, но даже в его рисованном тельце Вере мерещились тени чудовища…
***
Монстр оскалился глянцевито-белыми клыками. Вера взглянула на дочь, и сокрушительная волна болезненно пробрала её напряженное тело. Сердце сжалось и занемело, вдруг глухо стало в нем, а снаружи – удивительно гулко. Страх, отвращение, беспомощность, превратившись в неистовый рокот, оглушили женщину так, будто она оказалась в медном барабане, по которому лупит обезумевший великан. Набравшись храбрости, отчаянно беззаветно Вера посмотрела прямо монстру в глаза. Но каково же было её удивление, когда она не встретила рожденной в них первобытной злобы, разве что бледный отблеск своей… Мимолетная вспышка собственного чувства в слюдяном взоре испугала женщину куда сильнее самого чудовища. Она, обвисшая на дверной ручке, села к стенке, приложила ладони к горячим щекам и закрыла глаза. В горле пекло.
После существо не покажется ей ни эфемерным, ни сардоническим, ни дьявольским – оно потеряет всякие призрачные очертания, станет осязаемым, обернувшись не более чем грубой гротескной плотью. А пока монстр тихо сидел за маленьким столом на крошечном стульчике. Алиса ходила вокруг матери кругами и уверяла, что это самое лучшее, самое мирное и доброе на свете чудовище, и что вовсе оно никакое и не чудовище, а так – одно название, даже рыбок аквариумных есть не стало.
Спустя пару минут раздался стук. Он становился всё настойчивее – в дверь колотили. Женщина поднялась, затравленно покосилась на монстра.
– Тихо сидите, – сказала она.
Конечно же, на пороге стояла знакомая старушка:
– Дорогуша, что тут у вас творится!? Что за крики? Ночь уже, я и подумала, грешным делом, может случилось чего… – Соседка заглядывала хозяйке за спину.
– Спасибо за беспокойство, Римма Аркадьевна, у нас всё в порядке. Вот, спать собираемся, – проговорила Вера.
С размазанным макияжем, в строгой рубашке и брюках, она едва ли могла выглядеть убедительно – ей было всё равно.
– Да? Ну… Раз так, то я пошла… Извините, — она ещё что-то пробормотала.
Тихое эхо шелестело в воздухе, как старая высохшая листва по весне. Небо вдруг шумно заморосило. Сквозь влажную ночную мглу медленно пробиралась облачённая в старомодную ночную рубашку фигура. Бледность и четкость линий – она походила на античную статую Геры Барберини: такая же естественная, полная идиллического драматизма и чистая. Мелкие капли брызгали в лицо, и некоторые из них казались очень горячими. Римма ускорила шаг, сырые травинки летели на её отекшие грузные ноги в открытой обуви, забиваясь между пальцами. Ей уже немало лет, и пусть статуя была много старше, она сохраняла былое великолепие. Мраморное сердце Геры никогда проживало чувства – оно лишь безучастно переживало время. Это их и отличало. Будь все наоборот: у скульптуры – живое сердце, та давно бы разошлась набухшими венами-трещинами, облупилась каменной кожей, рассыпалась седыми осколками волос, и, в конце концов, обернулась бы кучкой белого праха. Будь у Риммы каменное сердце – глаза бы её навсегда остались синими, как у ребёнка, и стеклянными – каких никогда не бывает у детей. Но радужки бы выцвели – душа болела.
Она пришла в свой пустой дом, наполненный той недосягаемой жизнью, которая длится рядом с нами в фотографиях на каминной полке, в шкатулках, сшитых из цветастых открыток старыми и ломкими розовыми нитками, сберёгшими пыльно-ванильный запах бумажных писем, аромат йода и моря пятнистых ракушек. Они могли рассказать так много.
Чёрная лента ядовитой змеёй вилась бы по портретам, задевая край почти каждого из них, если бы они не были упрятаны подальше. На виду стояли обычные прижизненные снимки: почти живые, они, однако, были покорнее, молчаливее. Римма остановилась у одного из них и горячо зашептала:
– Прости меня, прости, прости!
А Вера, тем временем, вернувшись на кухню, чудовища не обнаружила.
Молча накрыли на стол, молча ели. А потом Алиса поднялась, выбрала тарелку побольше и принялась накладывать туда самые лакомые кусочки:
– Я отнесу ему немножко, да?
Вера подумала: «Значит, я ещё не сошла с ума…». Она слышала, как деревянные ступени скрипуче отзывались редкими шлепками голых пяток – ход вел на чердак.
Дождь в эту ночь так и не прекратился, он лил по шеям, растекался к ушам, был соленым и теплым, как в тропиках.
Несколько дней спустя.
Было погожее воскресное утро, когда женщина вышла в сад. Среди многолетников часто торчали одуванчиковые макушки (клумба давно жила дикарём) не то пух на глупой голове марабу, не то нимб на праведном лике святого. Так или иначе, Вера изничтожит их равно истово. Она работала некоторое время. Воздух будоражил кожу, заполнял лёгкие, обманывал, подсовывая удушливый пыльный позёмок, и, спохватившись, тут же его уносил. Солнце грело в меру, пчелы жужжали не слишком громко, и всё же, успокоиться Вера не могла. Мысли путались – жизнь перевернулась с ног на голову. Всё выглядело как прежде: она просыпалась, ходила на работу, ела, спала, разговаривала. Но над её домом, равно как над её мыслями, над самой их вершиной, поселилось нечто, определившее не только динамику жизни в её доме, но и её саму. Иногда ей, как и сейчас, вдруг становилось невыносимо тесно, будто огромная туша и впрямь нависает над ней и вот-вот упадет: раздавит её. Но монстр не падал. Тихой тенью он жил на чердаке, почти никогда не спускался. Зато Алиса забегала к нему утром перед школой, в обед, вечером – всегда. Мать в это время, если была дома, подкрадывалась к лестнице и прислушивалась: девочка что-то рассказывает, заливисто хохочет, а потом (это бывало раз или два) едва слышно раздаётся утробистый мужской голос, долго и ровно. После женщина битый час будет мучать дочь расспросами и пугаться её непосредственности, будто всё это само собой разумеется: мол да, у него очень теплые руки, а шерсть совсем не колючая; да, он живет под крышей уже давно; да, его родители тоже были монстрами; и да, ему понравились фрикадельки, которые ты готовила на прошлой неделе.
Вера чувствовала себя непутёвым дрессировщиком, который мается днями напролет, сидя возле металлической клетки, а поделать со зверем ничего не может. Несколько раз в сутки он открывает маленькое окошечко клетки, зажмуривает глаза и подсовывает туда голую руку, с зажатым в ней куском мяса. Укусит, съест или не съест? Выдыхает, вынимая целую, аккуратно пощекоченную шершавым языком и мягкими усами руку.
Из глубины своего двора семенила соседка. Она остановилось у забора, разделявшего участки, и обратилась к Вере. Та встала и подошла, слушала и что-то говорила в ответ, хотя ей хотелось этого меньше всего. Вера сердилась и кляла всё вокруг, она не понимала, почему видит эту наглую женщину, чаще, чем собственных друзей.
– Представляешь, – продолжала соседка, – я себе в прошлом месяце оформила подписку на газеты. И что же? В ящик одну рекламу пихают, а газет – нет. Ладно бы раз или два… Ты, кстати, ничего странного не замечала? – глаза суетливо бегали.
Еще яростнее Вера задышала, ещё яростнее зажужжали пчелы, ещё яростнее загорелось солнце и дунул ветер, разгоняя пыль, а потом всё стихло.
– Вы что думаете, я ваши газеты беру? Сколько можно к людям приставать, вам что поговорить не с кем! Отстаньте от меня, пожалуйста, – Вера рубила слово за словом чувствовала, как её фигура разрастается, и клетка с тигром становится ничтожна перед ней.
Перчатки полетели на землю, да так и остались там. Женщина вбежала в дом. В доме было тихо: дочь уехала к отцу, нет почти никого.
Ступеньки на чердак, касание слежавшегося ковра, и волны солнечной пыли заплескались под огромным сводчатым потолком. Можно подумать, потонувший корабль опрокинули вверх дном: он уперся деревянными мачтами в пол, и планктон завис в толще воды, пойманный световыми столбами. А паруса слетели и шлепнулись вниз: ковер распускался под ногами потускневшими ромбами и лотосами персидских или кавказских мотивов. Слуховые окошки лакунами сидели в неровно оштукатуренных стенах. Под ними лежали книги и коробки, старый телевизор, магнитола, широкие деревянные лыжи и много чего ещё. Сокровища были разложены вдоль стен, а комната вытягивалась и устремлялась к центральному окну, подле которого, в полуобороте друг к другу, стояли два кресла. Одно было занято, второе после некоторых колебаний – тоже.
Садясь в это кресло точно так же, как и монстр, Вера, будто вобрала в себя его мир: сама сделалась тигром, а чердак сжался до размеров металлической клетки. Однако, очутившись в ней, женщина почувствовала себя не затаившимся хищником, ждущим момента для броска, но жалким и одиноким зверем – жертвой дрессировщика. И кто же из них злодей?
Здесь, в клетке, достаёт всего, пожалуй, отличное место: теплое, просторное, добра всякого навалом. В ней можно жить почти свободно, но ведь монстрам всё равно не выдают визы, правда? И тиграм тоже. «Интересно, а одиноким старушкам выдают визы?» – подумала Вера. Зачем она пришла сюда? Хотела разделаться со всеми проблемами сразу, она же такая огромная и взрослая. Вера подобрала ноги под себя и принялась тихонько раскачиваться. И снова этот взгляд не отпускал её мысли, мало кому доводится видеть собственную злость, если только вы не ссоритесь перед зеркалом. Предубеждение против зла родило зло в ней самой. Это беспокоило и компрометировало женщину, не позволяло ей как раньше, будучи честной перед собой, мягко и решительно разделить черное и белое, плохое и хорошее. Ведь она не плохая, каждый на её месте испытал бы тоже самое. Или нет?
Тут она заметила в руках монстра газету: на столе лежала целая стопка газет.
– Откуда это у тебя? – спросила женщина – больше она не боялась.
Чудовище кивком головы указало на окно, на его лохматом приплюснутом носу были очки.
Женщина посмотрела туда и с высоты увидела свои перчатки: ветер разбросал их в разные стороны. Они были канареечного цвета и теперь казались ядовитыми.
В тот же вечер.
– Знаешь, мы с ней до последнего были очень дружны, – говорила старушка, – кроме неё у меня никого больше не было, да… Такое горе, – она откашлялась, – твоя мать много про тебя рассказывала, она не хотела тебе говорить. А потом ты стала жить здесь, и я не могла допустить, я очень боялась и решила за тобой присматривать. А как я тебе скажу? Никто не знал, да кто бы поверил? Но мы с ней своими глазами видели. – Соседка замолкла. – В общем, у вас в доме живет привидение.
Вера сидела за столом в гостиной у Риммы Аркадьевны в её теперь не таком пустом доме и задумчиво смотрела на фото своей мамы, стоявшее на каминной полке. Она подумала о том, что монстры никогда не исчезнут из нашей жизни, но будь мы к ним чуточку добрее, то обнаружим, что под наросшими от жизненных ударов шерстью, когтями и клыками может скрываться бережная суть, забота и сердечное тепло. Просто не все знают, как можно сделать по-другому. И часто не понимают, что настоящее — оно глубже, чем шерсть.
