Это было лучшее лето. Потому что даже дождь — и тот был правильным.
Я лежу на траве во дворе, закинув руки за голову, и смотрю, как облако жует другую тучу. Трава щекочет шею, пахнет нагретой землей и чем-то сладким — наверное, от лип за забором. Мама крикнула из окна: «Эмиль, через час ужин!» — и скрылась. Значит, у меня есть целых шестьдесят минут бесконечности.
Рядом валяется мой велик. Я содрал коленку вчера, когда мы гонялись с пацанами за гаражами. Болит, когда сгибаю ногу, но это приятная боль, как отметка. Настоящая жизнь должна оставлять следы. Я приподнимаю голову и смотрю на калитку: вот-вот придет Заурбек с удочками. Мы нарыли червей еще утром — в старом компосте за сараем были такие жирные, что я чуть не заорал от восторга.
Самое счастливое — это когда ничего особенного не происходит. Когда солнце висит в небе как желтый абажур, когда в холодильнике есть лимонад, а на тебе старые шорты, которые можно порвать об гвоздь, и никто не будет ругаться. Мы с Заурбеком иногда просто сидим на лавочке и молчим. Смотрим, как муравей тащит иголку. И это круче любого нового телефона.
В щитке калитки есть дырочка. Я люблю смотреть в нее, когда иду со школы. Сначала видно только кусочек двора — качели, куст смородины. А потом открываю калитку, и весь мир становится большим. Как сегодня. Весь мир сейчас — это речка за поселком, шалаш из старых досок, кусок хлеба с солью в кармане и клюшка, которую мы спрятали в канаве.
Папа сказал вчера: «Сынок, ты уже большой». Но я пока не хочу быть большим. Потому что большие вечно спешат и не видят, как блестит паутина на заборе. Я переворачиваюсь на живот и утыкаюсь носом в клевер. Здесь пахнет домом. Даже если я за тысячу километров, этот запах — он всегда со мной. В щеке, в коленке, в занозе на левой ладони.
Слышу свист. Заурбек. Я вскакиваю, чуть не падаю в крапиву. Сердце колотится от того, что сейчас начнется: бег, смех, мокрая леска, карась на кукане. Я толкаю калитку ногой. И на секунду, пока она открывается, думаю: запомни это. Запомни навсегда. Это и есть счастье — когда тебе двенадцать, и всё впереди, и трава холодная, и ничего не болит, кроме содранной коленки.
