Я хорошо живу. Сыто и в ласке человека, заслуженной своим трудом. Иногда, правда, зимой становится холодновато, но ничего, у меня есть тёплая шкура. В неё даже человек в особенно морозные дни запускает свои жёсткие руки, чтобы согреться. Меня это не беспокоит, холодные крючковатые пальцы на моей чувствительной кожи. Даже наоборот, радует, и воспринимаю я это всё как ласку и особенное отношение. Ведь сколько бы ни было вокруг нас овец и других собак человек всё равно подзывает меня. И я поспешно бегу, пока не позвали ещё кого-нибудь, виляя отрубком хвоста и прижимая к голове остатки ушей…
Я живу так всю свою жизнь, все тринадцать долгих и счастливых лет. Каждый день мне приходится идти километры и километры, я пасу со своими собратьями стадо овец, охраняю их всех от волков, стерегу их покой, валяюсь в навозе, чтобы иметь запах овец, один раз в день-два ем вяленое мясо, а ночью греюсь у человеческого огня… Я хорошо живу и даже более того, прекрасно. Прекрасно как сладкий запах свежезабитой овцы, загулявшей суки или вид на заходящее за горы солнце. Вечера здесь алые и прекрасные насколько, что захватывает дух…
Я живу лучше некуда, и мне плевать, что принято мерить срок наших жизней в восемь-десять лет. Я жив, полон сил, молод и продолжу бегать по своим полям, пока самне решу иначе. И я никогда не дам другим решать мою судьбу также как и судить меня!
А вчера у меня, к слову, представился случай всё это доказать. Один молодой кобелёк, ещё два года назад сосавший материнское молоко, решил предъявить свои права на течную суку. Я знаю, что он уже подрос и возмужал, но разве я из-за этого должен был уступить? Так ведь он скоро будет заявлять и на моё место и на мой мясной кусочек. А как же мне тогда жить? Допустим, я уступлю своё место, так ведь не стая будет, а свора из вечно дерущимися меж собой псов. Их даже кобелями будет не назвать. Что же это за пастухи такие будут? А кусочек свой я ни за что не отдам. Мне и самому всегда его мало. Хоть через раз и могу отдать щенкам. Дети ведь. Им сил набираться нужно, а подростки вечно у них за спинами людей пытаются утащить. И я никогда, однако, как эти скупые глыбы, ни у кого не отбираю, даже за пределами видимости людей. А тот кобелёк у всех на виду пошёл на суку. Я бросился отстаивать своё законное.
Драка вышла не долгая и почти бескровная, но славная. Мерзавец поранил мне правую бровь и остаток уха, я же подрал ему шкуру немного и положил на спину, заставив скулить. Я мог бы не дать ему вцепиться мне в щёку, но иначе бы прокусил ему лапу. Прокушена лапа означает, что собака хромая, хромая собака — мёртвая собака. Это от того что у людей их более чем достаточно, и возиться с ранненой и болезной им без надобности. В лучшем случае, увидев, что не может идти, пристрелят, чтобы не мучался. Кого и похорят.
Людям, несмотря на всю нашу преданность и все старания, мы, по большому счёту, безразличны. Но здесь нет места жалости. Мы довольны своей жизнью. И, однако, несмотря на их беспристрастность, я видел, как они испугались, когда кобелёк рвал мне щёку. И кто-то даже схватился за ружьё, за секунду до того как я пересилил молодого пса. После того мне хотели дать вне очереди кусочек мяса, но решили не дразнить остальных. Но, когда тем вечером раздавали мясо, мне дали два куска вместо одного, а я съел их, всё думая о случившемся. Выстрелили бы или выстрелили бы? Ранили бы или отпугнули? Убили бы или не убили ради меня? Думал, зачем им старик, когда есть молодой?.. Ни к чему я тогда не пришёл да так и задремал.
А утром думать было некогда — нужно было гнать стадо вперёд. Потом был лес, за ним — горы, подъём и другие восхождения, затем я забыл.
***
Я гнал стадо по бескрайним простором, вёл свою стаю и тем исполнял свой долг. Долг, бывший волей людей. Это был тяжёлый труд, и он сделал меня сильным. Я шёл всё время вперёд, не оступаясь и не оглядываясь назад, даже когда возвращался к Норам или в Долину. Долиной мы называли место с поселением людей, откуда мы сейчас шли с жалкой горстью овец. Круглый год стая посла высоко в горах основное стадо, а в зиму люди отбивали часть овец и вели в Долину. Там их продавали, стригли, забивали. Но не бывало случая, когда забирали всех. И мы вели каждый год как сейчас оставшихся обратно.
Время разлуки с основной стаи мы называли «Путь». Норы — это то самое место, где обычно рожают суки и щенки делают свои первые шажки. Все пригорки там изрыты небольшими пещерами, которые почти никогда не бывают пусты. Солнце всегда там ласковее, чем где-либо ещё, ветер нежнее, земля родней, а холодный горный воздух наполнен теплом и сладким запахом материнского молока… Именно там мы все начали свой жизненный путь и оттуда идёт другой. Это место мы называем дом, а домом — это место. Хотя мы и не бываем там достаточно долго, чтобы Норы стали нашим домом. Даже если считать первые месяцы жизни. Это лишь перевалочный пункт, место остановки, временный приют. Убежище от холодных зимних ветров для тех кто остаётся с основным стадом. Настоящим домом же для нас были эти просторы, эта бескрайняя земля. И одновременно с тем, дома у нас никогда как не было так и не будет. Но нам этого и не надо. Мы — путники, странники. Мы всего лишь пастухи, но при том свободные души, ненуждающиеся в пристанище. Мы — защитники, но всего лишь собаки зелёных скал и пустынь, всегда идущие лишь вперёд…
Сначало был лес. Лес — это волки. Волки — это опасность.
Я знал свой путь, знал своё стадо, знал свою стаю, знал тех кто шёл со мной. Та сука понесла щенков, тот кобелёк пал на ступень, ниже которой нет, и затаил свою злобу. Они оба стали слабыми местами — у суки проснулись инстинкт материнства, что равно сейчас заботе лишь о себе, а кобелёк затаился в ожидании отыграться за суку, позорную сдачу и все последующие гнобения стаи. Он был подлец, а в стаях, где можно полагаться лишь на друг друга, подлецов никто не любит. Они оба стали ненадёжными, но стая состояла не только из них, и в ней было много сильных, однако, таковыми были не все. В моей стае были также и беременные суки, подростки и новорожденные в корзине, которую несли люди и не отходя берегла мать. Они были очень слабы, а я должен был позаботиться о них всех, не останавливаясь и продолжая идти вперёд…
А впереди был лес. Лес — это волки. Волки — это опасность, которая была риском. Однако, несмотря ни на что мы должны были пройти этот путь. Наш Путь. Мы должны были, усталые с отвердевшими на скалах подушечками лап, гнать стадо вперёд. И мы его гнали.
***
Как же мне мил и как прекрасен он, чарующий простор. Мой простор. Как он велик и мал, сух и свеж, ласкающий и зловещий. Как он дорог мне. Едва ли моя душа не истлеет на глазах в разлуки с этими безграничными равнинами и могучими горами, врезающихся прямо в чистейший подол необъятного небосвода. Едва ли.
***
Мы остановились когда уже полностью стемнело. Овцы улеглись в огромные кучи, похожие на светло-серые облака, упавшие с неба. Стая притаилась среди них. Место привала было довольно далеко от диких просторов, и огни от человеческого жилища ещё виднелись, но осторожность никогда не станет лишней.
Люди разожгли костёр, и по их воли я подошёл. Они как раз разгрузили мулов, несших их вещи, и сели в круг. Стали рассказать друг другу истории, смеяться и петь, как делают это каждую ночь. Их было немного и они не были братьями по крови, однако, что-то их всё-таки объединяло. А я никогда не понимал, что именно…
Люди часто приходят сюда и уходят, пройдя с нами Путь единожды или больше. Круглый год стада пасутся на плодородных землях горной Реки, чтобы в зиму, в самый благоприятный период для равнин, увести в Долину и забить какую-то их часть на мясо. Но зачастую причина не только в этом. Порой я теряюсь в догадках, а порой решаю оставить эту загадку другим.
Иногда с нами путешествуют не только пастухи. Они разделяют с нами нашу дорогу, но не всегда идут до конца, повернув назад перед переходом гор или уже с их вершин. Такие люди, непастухи, много говорят с пастухами и часто записывают каждый разговор вплоть до последнего слова или рисуют мой простор. Но у них никогда не выходит ничего похожего… А порой эти люди стараются выкупить какого-нибудь хорошего пса. Однажды хотели увезти меня, но я никогда не мог покинуть свой дом и доказал это.
Я помню тот день словно он был вчера, хоть на самом деле прошли года. Тогда я был ещё молод, мало что понимал, но уже был крепко-накрепко привязан к родным просторам и точно знал, что именно здесь моё место. Был кровавый закат, мы возвращались в Долину, и те двое мужчин встречали нас. Договорённость была ещё с прошлого года, незадолго до начала возвращения. Им нужен был лучший кабель на племя, которого планировалось увезти за границу. Никто не говорил, что это буду я, и не предупреждал о клетке. Хотя, на самом деле, изначально им понравился вожак, но вожака нельзя так просто увезти. Стая без вожака — бесбашеная свора тупых и драчливых тварей, так что вожака забрать не дали.
Во второй раз как и в третий они показали на стариков, и лишь на четвёртую попытку их взор пал на меня. Меня подозвали — я подошёл. О, как же я был тогда наивен!
Я велял хвостом, ластился, позволил одет ошейник и сам залез в машину. Когда же мой дом начал отдаляться, я наконец-то стал понимать. Я обезумел. Стал рваться назад, но на меня нацепили намордник и удавку поверх ошейника. Придушенный я обессил, постепенно пришёл в разум, решил притаиться. К темноте мы приехали к какому-то дому, где на ночь меня заперли в хлеву. Та ночь до сих пор отдаётся мне как горное эхо в кошмарах.
Деревянная коробка, куда не проникал не лёгкий ветерок, ни свет звёзд, одиночество и холод без собратьев под боком, сырость, мерзкое зловоние от запревшего в щелях сена… Выросший вольной душой на просторах равнин, я не был готов к подобным издевательствам. Мне было страшно и казалось будто стены сжимают меня со всех сторон. Это была ужасная ночь, в которую я не спал, а выл, лаял и бился в дверь…
Люди, чужие, совершенно незнакомые люди, приходили и через дверь просили меня успокоиться, потом кричали. Когда не помогло, они зашли внутрь и поколотили меня. Я не успокоился и, когда они пришли в другой раз — пытался бежать. Мне удалось повалить несколько человек с ног и вырваться во двор, но не далее. Моему даже ещё не начавшемуся возвращению на родные поля помешал забор…
Меня охватило безумие. Но едва оно отступило и его место заняло отчаяние, обречённость, бездыханная пустота. Потерявший надежду, безвольный, в ту безлунную ночь без братского тепла я страдал от тьмы, которая всё душила, лишала сил моё и так уже изнемождённое тело…
Со временем чистое небо над головой дало мне покой и, хотя я по-прежнему рвался назад, утихомирило.
Четыре дня после этого я ничего не ел и не пил из предложенного. Четыре дня угрожающе рычал издали, не нападая. Всё ходил в тени и пытался сделать подкоп. Люди знали, что даже такой я, как истинный наследник своих предков, не нападу. И поэтому они ходили по двору без опаски, подшучевая и иногда подзывая меня. А на пятые сутки истощёный я наконец поддался уговорам людей, принял кусок, другой, за третьим же как дурак сам вошёл в клетку. Меня повезли прямо в ней.
Несколько часов мы ехали в машине. Я всё время смотрел через сетку в окно и запоминал дорогу, ведущую назад, ведущую домой. Потом мы прибыли на вокзал, где меня прямо в клетке погрузили в почтовый вагон, и почти сразу поезд тронулся.
Я не видел больше ничего кроме глухих металлических стен, но чувствовал каждый поворот и новый градус в лево или право и старался ни один не забыть. Мы ехали без малого двое суток. Пару раз поезд останавливался, проходил осмотр, и дважды в день ко мне с едой приходили те же люди. Порой вода в старом ведре казалась мне достойной той низости, с которой я её лакал, но больше я ничего у них не брал. Ни за что.
Когда мы прибыли на место, клетку при разгрузке уронили, та треснула. Я сумел тогда выломать дверь и бросился в бега. Я шёл не по рельсам, а на прямик, через леса, горы и населённый пункты. Несколько раз мне приходилось проползать, оставляя клоки шерсти, под колючей проволокой. Чужие собаки не были ко мне радушны, и мне часто приходилось бежать от них. Люди тоже не слишком мне радовались, несколько раз преследовали, пытаясь застрелить как волка. Наученный таким опытом очень скоро я стал обходить человеческие жилища, питаясь травой, ягодами, тухлятиной и остатками трапез других хищников… Не стоит заблуждаться. Мне повезло было просто выжить в весну и сухое лето в одиночку, а тем более — дойти, даже будучи голым скелетом. Моё путешествие домой продлилось семь тяжелейших месяцев моей жизни. И хотя я всему был обязан лишь слепой удачи, те испытание, выпавшие на мою долю, сделали меня сильным. И особенно мне повезло, когда хотя узнали меня не сразу, всё-таки приняли обратно в стаю. А ведь я отсутствовал так долго!.. Меня не было так долго, что я едва узнавал сам себя.
Наверное, поэтому уже издавна я научился ни к кому не привязываться, даже к тем с кем хожу по просторам своего дома много лет, но одного из них я всё же волей-неволей выделял. Это был мальчик четырнадцати лет, эта добрая и чистая душа, такая что просто не могла быть не любимой. От него всегда веяло тем самым тёплом, на которое невозможно не отозваться…
Я улёгся у человеческого светила. Небольшой костёр, собранный из здешнего кустарника и сухой травы, трескатал и совсем не грел, однако, мне нравилось наблюдать за искрами, которые выплёвывал огонь.
Мальчик привычно прилёг на мой бок. Постепенно разговор затих, мальчик уснул, а следом затух костёр. Осторожно, чтобы не разбудить детя, я встал и обошёл стадо. Всё было тихо и спокойно. Я вернулся и лёг на прежнее место, мальчик, не просыпаясь, обнял меня. Наслаждаясь покоем и чувствуя его тёплую руку на своей спине, я наконец-то задремал.
А утром, ещё до первых проблесков зари, мы продолжили путь.
***
Шёл четвёртый день пути, когда я впервые почуял волка. Я очень удивился такой скорой, хоть и неличной, встрече. Эти твари выходят лишь с гор и лесов, а мы были лишь в пустоши. Видимо, это был изгнанник, потому как был один, без стаи. Волки ни зря живут стаями — они знают что так легче выжить. В своём одиночестве он был обречён на скорую смерть от когтей более грозных хищников или, что немного менее вероятно, от голода. Зная это, изгнанник покинул родные места и вышёл в простор, поджидая нашего прихода. В стадах порой не замечают пропажи слабой овцы будь то маленький ягнёнок или старый баран. Думаю, волк пришёл в надежде на отставшую жертву, но я не допущу такого…
Молодые почуяли волка и взбесились. Они стали крутиться и вынюхивать как землю так и ветер, принёсший запах. Кобели стали метить все кусты и кочки в округе, а суки злобно порыкивать. Но никто не побежал выслеживать тварь, никто не залаял. Все выражали свою ненависть тихо, чтобы не привлечь внимание больших хищников. Да, до гор были ещё километры и километры, а у человека было оружие, но вековые инстинкты были не поколебимы. Впрочем, осторожность, как я уже говорил, никогда не бывает лишней. И дураки здесь не живут, просто не выживают. Здесь выживают только сильные, потому как наш путь слишком тяжёл, далёк и полон опасности для прочих.
***
Вскоре в открытом поле я вдруг увидел вдалеке за сеткой ряды нефтяных вышек, как этих чудовищ зовут люди. Эти штуки трудно описать, но они никогда не останавливались, никогда не спали. Там всегда что-то двигалось, скрежетало, поднималось и опускалось.
Проходя Путь, я нередко видел эти штуки. Они действительно похожи на страшных чудищ из человеческих историй. Злые духи.
Сколько брожу по просторам, все тринадцать лет своей жизни, я их вижу. Они появились за долго до меня и будут дольше меня. Могло бы даже показаться, что они здесь к месту, там где и должны быть, но это было вовсе не так. Я чувствовал, что они здесь чужие, чувствовал что они лишние, что им не место на этой земле. Я не знал, что это такое и для чего было нужно, но ощущал рядом с ними какое-то странное опустошение. Казалось, будто бы они что-то высасывали из недр земли, нечто ценное, нечто родное и важное. Это было ужасное чувство, особенно если учесть, что видимой разницы никакой не было. И было жутко от того, что они никогда не останавливались — даже ночью, в кромешной темноте, они продолжали скрежетать, опустошая мой родной край и издавая мерзкий грохот, который преследовал нас ещё очень долгое время. Этот грохот, словно, гнался временами за нами во след и ударял не только по ушам…
Их таких было немало, однако, с каждым годом их становилось всё больше. Это всё очень меня очень пугало, и каждый раз я был безумно рад оставить их позади.
Но иногда меня посещала странная мысль, что когда-нибудь, гораздо скорее чем хотелось бы, от их грохота будет не сбежать. А может быть, и от них самих тоже. В такие минуты я очень хотел бы ошибаться.
***
Прошло ещё два дня, когда мы наткнулись на волчий след. Отпечаток его лапы чётко вырисовывался на голой глинястой пригорке у ручья. Я один из первых прошёл мимо сухого кустарника и, прижав нос ближе к земле, увидел его. Я постарался запомнить запах как можно лучше, чтобы при встречу сразу же мог его узнать. Моему примеру последовали ещё несколько возрастных собак, а затем подбежала какая-то молодая и до ужаса глупая сука. Она вбежала в кустарник и стала прыгать и носиться по нему, время от времени оставляя в грязи отпечаток носа. Не слишком быстро, переломав сухие ветви кругом и пройдя прямо по следу уже несколько раз, сука нашла его. Сначала она пыталась понюхать след, то и дело притаптывая его, затем принялась копать. Так сделали ещё парочку молодых идиотов, и отпечаток волчьей лапы сгинул. Люди узнали про волка по поведению собак.
После того как молодняк уничтожил след, я походил вокруг, выискивая другие. Мои поиски увенчались успехом, и я сумел много чего узнать о этой серой твари. У какого-то камня нашлась волчья метка, в кустарники остался клок шерсти, а у самой кромки воды — несколько капель засохшей крови и пару пёрышек. По этим следам и едва уловилимому запаху стало ясно, что это был старый, уставший волки, которому очень хотелось жить. Он был худ и слаб, шерсть клоками лезла с его уже поредевшей шкуры, а он всё не сдавался. Ему повезло не попасться другим хищникам, но только можно ли вообще называть подобное существование жизнью?..
Некоторое время назад, может день, может два, он полакомился птицей. Как настолько ослабевшее существо умудрилось поймать её останется загадкой. Но… Как же сильно ему хочется жить! Насколько велико его желание или попросту привычка выживать, что он всё ещё способен идти день за днём вперёд?..
Я подошёл к ручью. Едва заметно касались волны, следуя слабейшему течению воды. Надо же, как бурные горные потоки меняются в равнинах. Поразительно… Очень красиво, но только именно туда ушла серая тварь, там она попутала след.
***
Вечернее солнце разливалось по небу, отражаясь в бесконечно тянущимся по просторам линии воды. Постепенно небесный свет стал становится всё более красным и в какой-то момент стал одного оттенка с высохшими каплями крови. Вода теперь была похожа на неглубокую алую царапину, из которой не текла кровь, однако виднелась. И эта мельчайшая ранка тянулась без конца, разрезая мой простор на части, грубо уродуя его. А сколько же ещё на моих просторах таких полос? Таких пугающих, но несущих жизнь вокруг себя? Десятки, сотни, тысячи?..
Иногда, нам на пути встречаются шрамы — высохшие ручьи. Они не кажутся мне ранами, но эта мёртвая пустота в их вымытом русле не нравится мне ещё больше кровавой воды на закате…
Но есть в закатних ручьях и приятное. Каждую ночь я любуюсь пламенем человеческого огня, желая подойти ближе, лизнуть разок-другой, ощутить его на языке, почувствовать внутри себя его тепло. Но я ощущаю его жар и никогда не подхожу слишком близко. Моя мечта невозможна, не подлежит исполнению, но близка в такие рассветы и закаты как сейчас.
Сейчас ранний закат. Он очень яркий, ласковый и жёлтый. Жёлтый и тягучий словно мёд… Я иногда вижу у людей мёд. Однажды даже попробовал, лизнув пролитую каплю на землю. Какой же он был сладкий и тягучий с едва заметной приятной горчинкой!.. Такое сегодня и было вечернеесолнце.
Я подошёл к воде. Она была жёлто-оранжевая с едва уловимой краснотой, и её волны почти незаметно игрались, напоминая тихое пламя… Я осторожно, чтобы не спугнуть этот дивный момент, наклонился. И, начав медленно лакать эту огненную воду, согретую солнцем, почувствовал как приятное тепло проникло внутрь, расходясь по всему телу прямо из моей груди.
Это чудо в который раз было прекрасно, но только со следующим рассветом мы отдалились от ручья. Далеко и надолго.
Постепенно из-за горизонта стали видимы горы и небольшие хребты. Впереди уже виднелись макушки деревьев. До леса, который рос у места перехода оставались считанные дни. Постепенно подходя ближе и ближе, я всё глядел на эти огромные каменные изгибы, испытывая всё те же противоречивые чувства, что и всегда.
Как раз это место и было домом для волков. Тут были и горы, и лес. Идеальное место обитания в тёплое время года для этого низкого и подлого хищника. Идеальное место для выращивания потомства, куда редко захаживуют более крупные хищники. Это место для волков своего рода дома, но той же сути что и наших Нор — перевалочный пункт, место отдыха, где на свет появляется их приплод. И как раз к плодородным пастбищам мы шли через их, волчьи, Норы, не имея никакой возможности миновать логово зверя.
И я в который раз считал дни, не зная сам хочется ли мне отсрочить переход или ускорить, чтобы поскорее оставить опасность позади.
***
Старый голодный волк всё ещё шёл за нами. В отсветах уже зашедшего солнца я видел его силуэт. Времени ждать отсталую овцу, чтобы восстановить свои силы и двинуться в новую сторону, у него почти не осталось — лес был в паре часов пути от места нашего ночлега. В лесу в этот сезон как всегда подрастали юные волчата, и их родители навряд ли обрадуются приходу одинокого чужака на их территорию. Здесь изгоя разорвут на части свои же соплеменники.
Прямо сейчас у него был выбор, ставший причиной моих волнений. Уйдёт ли истощённая тварь в никуда на пустой желудок? Или решит рискнуть и попытаться напасть на отошедшую немного овцу, зазевавшую собаку? Если всё-таки рискнёт это будет ночью. Значит, сегодня нельзя спать.
И я не спал всю ночь, оберегая людей, свою семью и стадо. Много раз я обходил их всех, но ничего, к счастью, за ночь так и не случилось. Лишь незадолго до первых проблесков солнца неподалёку послышался пронзительный вой.
Старался ли волк выманить молодую собаку или всю стаю отвлечь от стада, чтобы незаметно подобраться с другой стороны, — неизвестно. Дураков среди нас не было, так что никто не побежал, и в этот раз подлая серая тварь осталась ни с чем.
А наш Путь ещё только начинался, а вместе с ним все наши преграды тоже. Вечера же здесь были алые все до одного от солнца или чьей-то крови.
