Темнота. Такая зыбкая, неуверенная, со множеством брешей. Я их добросовестно замазывал, сжимая глаза. Темнота всё равно оставалась неустойчивой.
Подо мной скамейка. Я лежал степенно, как король улицы и мусорного бака. В нос бил запах краски и слегка дурманил голову. Дворники красили рядом забор, точнее, занимались этим, пока не ушли на перекур.
— Так нечестно! Нечестно! — возмущённо кричал брат. — Ты должен бегать!
Я тогда подумал встать, но тело, пережившее семь уроков и прогулку с шестилетним ребёнком, слишком сильно прилипло к скамейке. На ней точно не было жвачки?
Шевельнулась только нога и случайно скинула мой рюкзак под скамейку. Даже это не заставило меня сесть. А ведь рюкзак я хранил как зеницу ока. Он стоил немало, но слишком мне понравился, чтобы я от него отказался. Поэтому я выбрал его с расчётом проходить вместе до конца школы, а может, и университета.
— А почему нечестно? Где-то говорится, что жмурка должен обязательно бегать? Нет. Жмурка должен ловить, и я ловлю измором. Тебе же когда-нибудь наскучит, и ты подойдёшь, а я тебя схвачу, — где-то на половине фразы мозг провалился в сладкую негу и рот сам домалывал слова.
Я засыпа́л, и мне казалось, что я не на скамейке, а на огромной кровати. Мама называла её императорской. А папа, в силу своих пролетарских взглядов, как и подобает начальнику завода, — империалистской. Всему виной резная спинка и фигурные доски по бокам. Даже сейчас я мог вспомнить эти фигурки — так много я их трогал.
Родителям досталась эта кровать от бабушки вместе с квартирой. Сама бабушка часто приезжала к нам. Я помню, как она почти каждую субботу готовила мне оладушки и давала конфеты, а потом рассказывала поучительные истории про сторчавшихся наркоманов. Наверное, если бы она сейчас меня увидела, то приняла за одного из них и надавала бы по шапке. Эта мысль отозвалась внутри тягучей болью. Я зажмурился ещё сильнее.
— Ну хватит уже! Вставай! — брат злился и кричал.
Помнится, раньше, когда мама приходила с работы, я также к ней приставал. Мне казалось, что при желании она могла бы встать и поиграть со мной. Тогда я пообещал, что если меня кто-то попросит сыграть в жмурки, я сыграю, даже если буду лежать при смерти. Видно, очень любил эту игру.
Брат продолжал кричать. Сколько я ни напрягал волю и мышцы, подняться не мог. Казалось, чисто физически это невозможно. Тело просто отнялось. Я жмурился сильнее и, кажется, задремал.
Потом из сна меня выдернуло резко. Как ни странно, причиной был не удар, не крик, не лай, а что-то куда более пугающее и противоестественное. Тишина. Брат больше не кричал.
Я вскочил, чуть не упав на неверных ногах. Мой взгляд панически шарил по детской площадке. Качели — пусто. Карусель — аналогично. Скамейки — тоже.
Сердце быстро забилось. Где же, где же, где же…
Я почти чутьём уловил движение у скамейки, на которой до этого лежал. Резко оглянулся.
Брат сидел под ней и что-то методично вырисовывал. Я закрыл глаза и медленно выдохнул.
— Что делаешь? — спросил я натянуто, медленно приближаясь к нему.
Брат посмотрел на меня одновременно торжествующе и с опаской. Его детские невинные глаза внимательно следили за мной, пока рот не мог скрыть радости и изгибался в самой искренней улыбке.
— Рисую, — ответил он.
— Что? — уточнил я механически.
Надо было спрашивать «Где?». Подойдя ещё ближе, я понял, что брат водил кистью с красной акриловой краской, оставленной дворниками, по моему рюкзаку. Ледяной ужас ошпарил меня. Мне было больно почти физически, почти до слёз.
— Нашу счастливую семью.
Я выхватил кисть и отбросил её. Руки схватили брата за плечи и затрясли, пока голос не сорвался в крик:
— Что ты наделал?! Я с этим рюкзаком должен был до конца универа ходить! — брат смотрел на меня каменным лицом, и мне казалось, что он не понимает, не осознаёт свою ошибку. Это бесило меня, вызывало праведный гнев, заставляло говорить больше, трясти сильнее. — Ты же знаешь, что мы экономим! Что откладываем! Завхоз и учитель много не зарабатывают, а нам ещё надо вернуть квартиру, чтобы бабушка простила… Ты ведь не меня подвёл, ты всю семью…
Брат заревел. Я опомнился и убрал руки.
Я вспомнил, как сам стоял у когда-то белоснежных обоев, а в руках у меня был красный фломастер. Я проделал тогда большую работу, настолько, что конец рисунка становился трёхмерным и вываливался на бежевый диван. Я так старался запечатлеть тот счастливый мир, состоящий из меня, папы, который приносил всякие подарки с завода, мамы, которая помогала мне во всём от шнурков и до разборок с соседскими ребятами, бабушки, солнца, шумного города, который всегда был рядом. Но мама рисунок не оценила. Отругала меня и заставила тряпкой оттирать нарисованное. И я, глотая слёзы, поклялся, что сам никогда не буду кричать на детей.
Я закусил губу, пока внутри всё сжималось от чувства вины. Все дети рисуют. Брат не может быть виноват в том, что он ребёнок. Это я виноват — в том, что не играл с ним, что выбрал слишком дорогой рюкзак. Я опустился перед ним на корточки и обеспокоенно, виновато заговорил:
— Прости, я разозлился. Не надо было кричать. Прости меня. Что мне сделать, чтобы ты меня простил? Хочешь, поиграем в жмурки? Или я тебе мультик включу? Могу конфету дать…
— А киндер купишь?
Я вспомнил стоимость киндера. Конечно, денег у меня хватало, но любая трата воспринималась мной как удар по светлому будущему, поэтому со всеми деньгами я расставался, скрепя зубами и скрипя сердце.
— Извини, но надо экономить.
Брат разочарованно и с обидой посмотрел на меня. В его взгляде я прочитал свой собственный — из детства.
— Ладно, пошли домой, — сказал я и взял его за руку.
Брат не протестовал. Как сиделка, я, наверное, набрал ноль звёзд.
В квартире нас встретила куча коробок и столько же рулонов обоев. У них, наверное, особенная задача — закрывать кислотно-зелёные обои, которые остались от прошлых хозяев. Интерьер привычный, но что-то не так. Пересчитав, я понял, что коробок стало больше и коробок больших.
— Мы вернулись, — говорю я, чтобы узнать, перед кем мне придётся распинаться за рюкзак.
Мама и папа отзываются с кухни. Я, кусая губы и думая о том, как лучше сказать об испорченном долговременном вложении, чтобы их не расстроить, прохожу к ним. Там папа собирает диван, очевидно новый, ещё в обёртке. Мама убирает старый обеденный стол-раскладушку и ставит новый, тоже в плёнке.
Эта картина на секунду обескураживает меня. Я прикинул цену, и у меня потемнело в глазах: это явно стоило около ста тысяч. Ста тысяч. Одного огромного шага к тому, чтобы обратно выкупить квартиру, которая досталась нам от бабушки.
Мимо меня пробежал брат и бросился в объятия к маме.
— Мама, мама, а он со мной не играл, только на скамейке лежал, а потом ещё накричал и киндер не купил, — как пулемёт выпускает обвинения младший.
— Что ж ты так, а? С братом поиграть не так трудно, зачем лениться. А накричал зачем? Ты же старший, будь терпеливее и нежней к младшему. И мы тебе что, мало денег даём? Жалко на брата тратиться?
Царапая горло, наружу вырывается протест:
— Но вы же с папой сами сказали экономить, чтобы мы могли накопить на то, чтобы выкупить старую квартиру.
— Ты что-то путаешь. Конечно, мы переживали не самый простой период, но сейчас всё уже хорошо. Папа устроился на новую работу, я взяла классное руководство, к тому же всё ещё остались деньги от продажи прошлой квартиры. Так что жить в режиме вечной экономии нет необходимости. И откуда у тебя мысль про старую квартиру? Она была маленькой и нас четверых бы не вместила. Мы хорошо её продали, смогли купить эту квартиру и даже бабушке сколько-то досталось. Ремонт доделаем и будем жить ещё лучше, чем раньше.
Все были радостные. Явно на душевном подъёме. Так легко говорили о бабушке, которая не приходила к нам с тех пор, как мы переехали, продав квартиру, ради которой она проработала полжизни. С такой гордостью говорили о новой работе папы, как будто завхоз может сравниться с начальником завода. Так легко перечёркивали экономию, как будто я себе во всём не отказывал. Словом, ни я, ни мой рюкзак были там не к месту.
— Ладно, я пойду уроки делать, — сказал я, направляясь в свою комнату.
Прямо в курточке я повалился на диван, бросая рюкзак рядом. Мои глаза смотрели прямо на красный рисунок на чёрном фоне. На нём были брат, мама и папа и куча коробок. А ведь брат и вправду любил эти коробки. Строил из них что-то, лазил по ним, жил в них. Меня не было. Я не в обиде. Его на моём рисунке тоже не было.
Я отвернулся и закрыл глаза.
Темнота. Такая зыбкая, неуверенная, со множеством брешей. Я их добросовестно замазывал, сжимая глаза. Темнота всё равно оставалась неустойчивой.
