Глава 1. Начало войны.
Станислава Лещинская. 1939 год. Город Лодзь, Польша.
Вечереет. Солнце медленно опускается за горизонт, радуя жителей Лодзи последними летними лучами. Совсем скоро сумерки накроют землю. Уличные фонари зажгутся, освещая город. Люди прогуливаются по аллеям, наслаждаясь мгновениями уходящего лета. На их лицах непринужденные улыбки, где-то раздается звонкий детский смех. Завтра начнется новый учебный год, и толпы школьников поспешат на занятия. Город наполнится яркими красками свежих цветов, собранных в изящные букеты.
В тот день я шла с работы, когда на улице уже темнело. Несколько минут назад у молодой семьи родилась долгожданная дочка – большое счастье для родителей. И теперь я возвращаюсь домой, желая провести вечер с близкими и подготовить детей к школе. Любуюсь заходящим августовским солнцем, пробивающимся сквозь многочисленные дома на моем пути. Чистое небо окрашивается в разные цвета, образуя красивый закат. Именно таким остался в моей памяти родной город: светлый и оживленный.
Утром по радио передали о нападении германской армии на Польшу. Через несколько дней немецкие солдаты дошли до Лодзи. Их войска хозяйничали в городе. Хуже всего пришлось евреям, которых фашисты решили вовсе стереть с лица Земли. Против правил, которые диктовали немцы, выступило Польское Движение Сопротивления.
Евреи – полноценные жители нашей страны, и допустить их уничтожение мы не могли. Вместе с мужем и тремя детьми помогали Движению всем, что было в наших силах: продовольствием, питанием, поддельными документами.
Но в один из дней… нас раскрыли.
Глава 2. Помощь партизанам.
Варвара. 1943 год. Город Вильнюс, Литва.
В июне сорок первого Германия вторглась на территорию Советского Союза. Жизнь миллионов советских людей изменилась до неузнаваемости. Ежедневные бои за каждый метр родной земли, голод, оккупация, нехватка продовольствия, бомбежки, страх – все это обрушилось на страну. Смерть поджидала на каждом углу, ужас витал в воздухе, сдавливая легкие. Враг не щадил никого, а советский народ не жалел себя, вставая на защиту Родины.
С самого начала военных действий я помогала партизанам, передавая сведения о положении вражеских сил. Немецкие войска оккупировали город. Контроль усиливался, ввели комендантский час, передвигаться по улицам было крайне опасно. Каждый неверный шаг мог стать последним. Но мысль «кто, если не я?» не покидала меня, я продолжала сбегать из дома ночью, отправляясь в сторону леса.
Беременность застала врасплох. С каждым месяцем бегать становилось все сложнее, здоровье ухудшалось. Товарищи просили беречь себя, не рисковать своей жизнью и жизнью ребенка. Я не слушала, привыкла делать все до конца. Сдаваться – не для меня.
Время близилось к зиме. Темной, холодной ночью я, как и раньше, шла к партизанскому отряду по узкой, еле заметной тропинке, протоптанной за несколько походов. Я должна была оповестить о новых планах противника.
Мой путь в лес проходил через небольшую поляну. На протяжении нескольких лет я ходила одной дорогой, поэтому она не вызывала у меня никакого сомнения. Однако в этот раз все сложилось иначе. До поляны оставалось несколько метров, как вдруг на дорогу, находившуюся в нескольких шагах от меня, выехал немецкий грузовик. Фары ослепили. Заметив меня, вооруженный водитель затормозил и выбежал из машины, приказал мне остановиться. Я знала, если побегу – убьют, поэтому пришлось повиноваться. Фашист подошел ко мне вплотную, с яростью посмотрел на меня и ударил по лицу. Я упала, потеряв сознание.
Очнувшись в грузовике, не сразу поняла, что происходит вокруг. Сознание медленно возвращалось, взгляд прояснился. Вражеские солдаты заметили мое пробуждение и резко загоготали, омерзительно смеясь и тыкая в меня пальцами. Мы долго ехали, в нос врезался запах бензина, тошнота подступала к горлу. Вдруг движение прекратилось, раздался мужской басистый голос. Дверца грузовика распахнулась.
Меня доставили в Германию. Несколько часов провела в подвальном помещении. Немцы желали получить любую информацию. Избивали. Мое молчание приводило их в бешенство. Спустя какое-то время меня вывели на улицу. Подъехал грузовик. Но на этот раз в нем были не солдаты. Старики, женщины и дети сидели вплотную друг к другу. Посмотрели на меня серыми, безжизненными глазами. Меня толкнули к ним. Дверь позади захлопнулась – раздался звонкий щелчок.
Машина тронулась с места. В кузове царило молчание. Собравшись с мыслями, я прервала его, шепотом спросив у женщины, сидящей рядом:
— Вы не знаете, куда нас везут?
Она подняла на меня глаза, полные слез и безысходности. Я заметила, что ее волосы были полностью седые, лицо покрыто частыми морщинами, однако на вид ей было лет тридцать, не больше. Изодранное платье касалось пола, на плечах висел теплый шерстяной платок, из которого то и дело вылезали нитки.
— Освенцим, — еле слышно произнесла она бесцветными, потрескавшимися губами, глядя куда-то сквозь меня.
Глава 3. Акушерка в концлагере.
Станислава Лещинская. 1943 год.
В феврале сорок третьего семью арестовали. Нас с дочерью Сильвией тогда приказали отправить в Освенцим, а сыновей – в другие лагеря на тяжелые трудовые работы.
В апреле доставили в концлагерь. Меня направили работать акушеркой — принимать роды у заключенных женщин. Беременные зачастую подвергались расстрелу; если же им удавалось доносить ребенка, его тут же лишали жизни.
Немцы были уже не люди, а звери, жаждущие только одного – смерти. В них даже самые тихие отголоски человечности заглушила война.
Охрана отвела меня в родильное отделение, состоящее из трех бараков, хотя назвать это страшное место роддомом было крайне сложно. Помещения совершенно не походили на медицинские, скорее на места пыток. Черные грязные бараки, по которым бегали крысы. Холод пробивал до костей, казалось, на улице было в разы теплее. Вдоль стен тянулись кирпичные печи, топить которые было запрещено. Это совершалось лишь несколько раз в год, остальное время – страшнейший мороз. Трехъярусные нары, сооруженные из голых, некрашеных досок, почти вплотную приставлены друг к другу. На каждой должно было помещаться по три – четыре женщины.
Оставив меня в помещении, солдаты поспешили к выходу. Остались только две немки в белых халатах: медсестры Клара и Фанни. Худые, истощенные тела лежали на досках, почти не подавая признаков жизни. Лишь изредка кто-то постанывал.
— Alle Kinder müssen tot sein! – выплюнул один из немцев, обернувшись. Его глаза сверкнули яростью, широкими шагами он вышел из барака. Дверь захлопнулась.
***
Я принимала роды каждый день, работала на три родильных блока. Все повторялось изо дня в день. Но один случай навсегда остался в моей памяти.
Под вечер ко мне привели роженицу. Женщину затащили в барак под руки двое немецких солдат и небрежно бросили на пол, как будто мешок картошки. Беременность в лагере ничего не значила. Самый высокий из мужчин крикнул что-то Кларе, которая сидела в другой части помещения, после чего оба скрылись.
Я подбежала к женщине, помогла встать и усадила на холодные нары. Быстрый осмотр подтвердил, что ребенок уже готовиться к появлению на свет. Под рукой была лишь грязная солома. Вода в ведрах покрылась тонким слоем льда. Ни бинтов, ни тряпок, ни лекарств.
Женщина тихо стонала от боли. Смотреть на неё было страшно. Обтянутые кожей кости, синие от холода конечности, синяки под глазами, натуральные русые волосы почти полностью стали седыми. Я взяла её за руку, пытаясь настроить на грядущий процесс. Рука была ледяная, кожа сухая. Женщина смотрела на меня помутневшим взглядом, молящим о помощи.
— Как тебя зовут? – спросила я.
— Варвара.., — тихо прошептала она и опустила глаза.
Глава 4. Освенцим.
Варвара. 1943 год. Освенцим.
Прошло уже несколько месяцев моего пребывания в концлагере. Вся прежняя жизнь осталась далеко за колючей проволокой. У людей здесь не было ни имен, ни прозвищ. Номер был напоминанием: ты – не человек. Освенцим не щадил никого. Каждый день расстреливали ни в чем не виновных людей, сжигали в крематориях, потом привозили новых. Все повторялось, напоминая замкнутый круг, выбраться из которого невозможно. Каждый день был похож на предыдущий, но с новым днем становилось все хуже. Беременность не спасала – она лишь ускоряла конец. Еды не хватало на двоих. Передвигаться было невыносимо сложно. От работы не освобождали.
Но даже в этих нечеловеческих условиях заключенные продолжали оставаться людьми. Каждый помогал другим, чем мог. Отдать последний кусок хлеба, согреть друг друга холодной ночью, помочь словом – это и есть человечность, та черта нашего народа, которую невозможно было отнять даже самыми страшными пытками.
Роды начались раньше срока. Когда начались схватки я была уже не в состоянии самостоятельно дойти до родильного отделения. Двое немцев приволокли меня по земле. Желание было только одно – поскорее покинуть этот жестокий мир. Очутиться там, где спокойно и всегда тепло, где парят ангелы и ждет меня мама. Её расстреляли ещё в самом начале войны, прямо на улице возле дома.
Освенцим – это про смерть, а не про жизнь. Жить здесь невозможно, люди просто существуют, каждый день, ожидая своей гибели.
Глава 5. Маленькое счастье.
Рождение ребенка. 1943 год. Освенцим.
Станислава Лещинская.
Мучительные, тяжелые роды длились уже несколько часов. Конец, казалось, был так близок, но сил почти не оставалось. Роженица на последнем издыхании старалась выполнять все указания, постепенно теряя сознание, возвращала себя в реальность – не утешающую реальность.
Наконец по бараку эхом пронесся детский крик, разбиваясь о дырявые, деревянные стены. Бордово-серая кожа, опухшие веки накрывают большие голубые глаза, худенький младенец, но живой!
— Мальчик, — сказала я, глядя на малыша, не скрывая грустной улыбки.
Положила крошечного недоношенного ребенка на грудь матери. В её глазах промелькнула радость, смешанная со страхом. Она едва заметно улыбнулась, обсохшие покусанные губы потрескались, из ран маленькими капельками сочилась кровь. Серое лицо еще больше побледнело, сил совсем не осталось, но появление ребенка как будто вдохнула в неё новую жизнь. Правда, ненадолго…
Я услышала приказ. Кто-то выкрикнул номер Варвары. Её вызывали в крематорий.
— Verbrennt es im Krematorium. Heute Abend. – чудовищным приговором раздался громкий голос на улице.
Варя прижала сына к груди. В ее уставшем взгляде читалась любовь, самая настоящая материнская любовь. Только что она стала матерью, и её маленький мальчик – самое дорогое, что у неё есть в этом мире, её последняя надежда. Она пытается защитить его, но самое страшное – осознавать свое бессилие. Здесь все живут по чужим правилам. Каждый человек – марионетка, с которой можно делать все, что угодно.
Я тихо подошла к ней. Кажется, по моему виду было ясно, что хороших вестей ждать бессмысленно. Варвара присела на нарах, нежный взгляд сменился тревогой.
— Приказ… Вызывают в крематорий… — на моих глазах невольно выступили слезы, — мне жаль.
Женщина смотрела на меня невидящими глазами. Слез не было. За время, проведенное в этом ужасном месте смерти, многие разучились плакать. Только осознание безысходности, как тяжелейший груз упало на неё, окончательно разбив даже самые маленькие надежды.
Событие, которое раньше, до войны, было самым невероятным счастьем, теперь приносило только боль.
Ребенка обернули в грязный кусок бумаги. В пеленку, которую женщина достала за пайку хлеба, было нельзя. С трудом она поднялась, прижала к себе ребенка и пошла. На её глазах вдруг выступили крупные слезы, она шевелила бесцветными губами, видимо, пытаясь спеть сынишке колыбельную, но не могла издать ни звука — сил не осталось. Она медленно вышла из барака, последний раз взглянула на меня своими серыми глазами, я увидела в них благодарность, которую она не могла выразить мне словами. Я перекрестила её и ребенка, беззвучно прошептав молитву. Долго смотрела вслед несчастной матери, стоя у входа в барак. С трудом переставляя ноги, Варвара все время глядела на ребенка, любовалась своим мальчиком, стараясь рассмотреть каждую черточку его крошечного личика.
Мое сердце сжималось, ком подступал к горлу. Я вернулась в холодное помещение.
Эпилог
Мой город — такой любимый и родной — освещен ярким весенним солнцем. Я не спеша прогуливаюсь по аллее. Природа расцветает, вокруг тишина, лишь изредка доносятся звуки проезжающего трамвая или машины. Раннее утро несет в себе покой. Полной грудью вдыхаю запах зелени.
Дом встречает меня тишиной. Я живу одна. У детей свои семьи, а муж погиб в сорок четвертом. Больше не работаю акушеркой, нахожусь на заслуженном отдыхе. Я ничего не забыла из той страшной войны. Я помню каждый день, каждого ребенка, каждую роженицу. Ничто и никогда не сможет стереть из памяти эти воспоминания: часть моей жизни. Говорить об этом тяжело… и страшно.
Вчера у меня родился внук. Здоровый, пухлый мальчишка. Когда-то он сделает свой первый шаг, скажет первое «мама», пойдет в детский сад, школу. И, я уверена, обязательно будет самым счастливым.
Таких детей могло бы быть в тысячи раз больше, но судьба распорядилась иначе. Эти малыши навсегда остались узниками Освенцима. Они тоже отдали свои жизни за Победу.
Я подошла к иконе и тихо помолилась об упокоении их душ. Часто делаю так.
В жизни важны каждое мгновение, каждая минута, проведенные с близкими. И мир, без которого нет жизни.
