Сава Тимкин
В СОКРАЩЕНИИ
Женечка-Женечка
Действующие лица:
ВОДИТЕЛЬ автобуса. Все говорят, что первые сорок лет самые трудные в жизни мальчика, но этот человек доказывает, что и пятый десяток не «сахар». На голове разноцветная кепка с пропеллером.
ГЕРТРУДА, женщина неопределенного возраста. Самое то собирать деньги на похороны.
ДЕЗДЕМОНА, женщина… возраста аналогичного предыдущей. Ее седина упорно, но неравномерно, покрашена в фуксию. ГЕРТРУДУ ненавидит до глубины души, но прожитые 40 лет в крепкой женской дружбе не дают разойтись.
ЕВГЕНИЙ, уроженец какой-то области (33 года отроду), рост средний, вес средний. Во всех смыслах ровный мужик.
ПОПУГАЙ, попутчик ЕВГЕНИЯ. Оперение птицы немногочисленно, даже скудновато.
МАРИЯ, девушка, уже женщина. Судя по паспорту, ей 27, но по внешним признакам она приближается к сладкой парочке старух.
ЖЕНЕЧКА, ребенок МАРИИ. Женечке нашему всего 12 лет. Таких, как он принято называть солнечными, но он не солнечный, вполне себе земной ребенок. Цифры даются с трудом, буковки – чуть легче.
ДЕД. Дед. Дед. Дед. Дед. Дед. Дед. Дед. Дед. Дед. Дед. Дед. Дед. Дед.
Сцена такая-то
Автобус ПАЗик. Поручни когда-то были жёлтыми, теперь облупились до серого, в некоторых местах поручни обклеены скотчем. Пол в натоптанных местах продавлен, в трещинах застряла резиновая крошка. Кресла обиты эко-кожей, на некоторых креслах белым фломастером написаны (А+Б=лове). Окна заклеены скотчем крест-накрест, шторы висят криво. Из трёх вентиляционных люков работает один. Над дверью табличка «Ручное открытие аварийных выходов», но самих выходов не видно. Маршрут написан маркером на куске картона: «Ленинский проспект — Монастырь — Рыбный — Хлебозавод — Авангард — Кладбище — По требованию». Слово «требование» зачёркнуто, сверху дописано «терпение». На приборной панели — икона на скотче, рядом магнитик «Лукойл». Водительское сиденье протёрто, накинут плед с оленями. Автобус поминутно подпрыгивает на кочках.
(Едут. Трясутся. Молчат. Автобус подскакивает)
ДЕЗДЕМОНА. Ой! (облокотилась на ГЕРТРУДУ)
ГЕРТРУДА. Э, курва ты старая, жопу двигай, расселась на полторы сидушки, красотка. Улеглась, твою ж дивизию.
ДЕЗДЕМОНА. Че начинаешь то тоже, нормально сиди. Че разводишь тут. Я понять не могу. Ниче не случилось, господе…
ГЕРТРУДА. Ишь ты, клуша деловая. Мне, когда Фоме то это. Руку сломали. Он же сколько лежал, делать то ниче не мог. Молотком ему Андреич промахнулся это самого. Рассада ж скоро, ты! Мне чем рассаду сажать, скажи, а? Раздавишь мне там все.
ДЕЗДЕМОНА. Не, я ниче понять не могу, старуха, заводишься тоже. Андреичу спасибо скажи, ему без руки правой хоть ты нужна чуть-чуть стала. Щас ты вообще даром никому не нужна. Переживешь рассаду свою, и не такие метели в это-самого летели. (Охает) А ты по новостям видела? Самолет с Филиппанов летел-летел, и что б ты думала?
ГЕРТРУДА. Что?
ДЕЗДЕМОНА. Разбился…!
ГЕРТРУДА. Батюшки! Вот у меня у соседки, свекр по прабабкиной линии летал в Турцию, вот лучше бы его. За это самого меня они оба, что соседка, что индюк этот. «…» У них еще живет псина эта морщинистая черно-белая. Дак храпи-и-и-и-т.
ДЕЗДЕМОНА. Кто? Свёкр?
ГЕРТРУДА. Да нет же, че ты думаешь, я слушаю как мужики храпят что-ли? Мопс храпит ихний. Скотина такая. «…» Не, вот скажи, на кой в деревне нашей нужен мопс? Он даже не срет нормально, его на два кустика помидоровых не хватит.
ДЕЗДЕМОНА. Ну, животинку ж можно и для себя, для души. Глянешь на него и душа радуется.
ГЕРТРУДА. Ты че, мать? Иль ты в мопсах себя складчатую находишь? Отцвела твоя роза. (наклоняется в ДЕЗДЕМОНЕ) Я же журналы люблю читать. Вычитала вот в журнале модном азиатском, яйца, мелкие эти, леопардовые, надо в моче варить девственной мальчишеской, молодая будешь! Ты че думаешь, они живут так долго, вот, едят ведь!..
ДЕЗДЕМОНА. (беззвучно губами выводит какое-то непечатное слово) Ну и чтива у тебя, бабка, совсем в край умом тронулась на грядках. Проверять хоть не иди, детей пугать только… не, это вообще, ахтунг.
ГЕРТРУДА. Не, ну знаешь…
(автобус подскакивает)
ПОПУГАЙ. Щуука! Щуука! Час… Щщука! Тыыща, тыща-ща-ща за-за часс…
ЕВГЕНИЙ. (мотает клетку на коленях в ткань) Да что же ты будешь делать. В гостях, Кеш, в гостях… (смотря на ДЕДА рядом) Дочке везу… (нервно смеется)
ПОПУГАЙ. Что тов-варищ ты невесел? Тыща – час, а н-ночь за десять.
ЕВГЕНИЙ. Епрст… (сильнее заматывает клетку) (Опять ДЕДУ) Прошлое у него… непростое. Гостей встречал…
(ЕВГЕНИЙ достает из кармана моток скотча и закрепляет им ткань на клетке)
ДЕД. (Кивает. Молчит)
ЕВГЕНИЙ. Вам как сказать, у меня друг… Ну, не сможет временно присматривать за ним. Знакомый точнее. А дочка всегда попугая хотела себе. Ну а покупать нынче… удовольствие дорогое. Так сказать б/у, но…
ПОПУГАЙ. Пробег небальшой бер-рите, берите.
ЕВГЕНИЙ. Боже же ты мой… ну, в общем и целом, да… прав. Побитый, но не крашеный. Не хватало мне еще крашеных дома. Ходят эти веники по улицам, шаровары в три обхвата. А на башке че творится!.. Я когда в детстве дымоход чистил, такой же вылезал. Чунга-чангой. Мне если дочь такую макаку домой приведет, я хрен знаю. Или бить ил…
ДЕД. Битлз? У нас мода в армии была, корочи, бритв не хватало, понял. Мы кастрюльку брали и на самых лохматеньких ее. А потом, понял, бритвочкой-с по кантику, ну и ваще, битылзы ходили-с. (не попадая в ноты) Донт стап ми наааау. Донт стап… (кашляет) И так далее и так далее.
ЕВГЕНИЙ. Не биты ведь это.
ДЕД. А кто же еще, они самые, они самые-самые, я в девяносто восьмом был у них на концертике в Луганске. Ой какие пляски были. Я тогда прихожу смотрю-гляжу, а небо то синехонько.
ЕВГЕНИЙ. Вот! голубой этот пел песню твою, едрить его в… спидозина усатая. Вот такие и ходят везде, меня аж мерзость берет. Не по-божески же это, нельзя ж так… (смотрит на ДЕДА)
(ЕВГЕНИЙ, пока ДЕД говорит, пересаживается с клеткой ближе к выходу)
ДЕД. …А на сцене они словно мартышки какие скачут. А хохма знатная, стоим смеёмси над ними, а они бЕгут, прЫгут, скАчут.
ПОПУГАЙ. (бормочет) щука, щука. (кричит) Ука. Щуууука. Щщукаа. Пр-рости…
(ЕВГЕНИЙ садится на свободное место вместе с клеткой)
ГЕРТРУДА. (показывает ДЕЗДЕМОНЕ журнал) Так, сюда вот глянь на секундочку…
(Гертруда и Дездемона воркуют над журналом. Евгений сидит, прижав колени к груди, клетка стоит на полу между ног. Смотрит на свои ботинки.)
ЕВГЕНИЙ. (себе под нос) Везу. Сказал же – везу. Дочка просила. Давно просила. А ты… (Кеше) Ты… я знаю… знаю… Илюшка он мужик то нормальный, бизнесмен. Да, Кеш? Мне все говорили: «Орет попугай, орет. Че ты его брать будешь». А я думаю – ну и пусть орёт Кеша. Громче – значит, живой.
(Попугай лапами по жёрдочке – цок-цок-цок. Молчит.)
ЕВГЕНИЙ. Ты бы хоть «Марфа» сказал. Мар-фа. Ждет же. Мы вот ей купили игрушку с кнопкой, нажмёшь, а там «ма-ма – ма-ма». Она вед и ту слушала неделю. А ты живой. Еще хлеще должен.
(Пауза. Попугай чистит хвост.)
ЕВГЕНИЙ. Шальной, ты хвост съел? (молчит) У меня отец не говорил. Совсем. Мать звала – он молчит. Я тоже звал – он и там молчал. Мычал только, когда за стол садились. А потом, когда умер, бумажку нашли, я что-то не знаю где, но вот, нашли. Что-то по типу письма, адрес, ну и само письмо… Вот и весь разговор. И то не с нами. (молчит) Ты, Кеш, хоть что-то. А он же вообще – ничего. Ну ничего, шкет, мы грамоте тебя научим.
ПОПУГАЙ. (отчётливо, чужим голосом) Прости… прости…
(Евгений вздрагивает. Попугай клюёт себе под крыло.)
ПОПУГАЙ. (не поднимая головы) Пр-рости… Господи, душу рабы твоея…
ЕВГЕНИЙ. (шепотом) Прекрати. Это не тебе. Это… (комкает в рукаве скотч, отрывает кусок, но не клеит) Это… себе… себе. Не надо…
(Попугай умолкает. Цок-цок-цок по жердочке. Евгений долго сидит неподвижно. Потом вдруг наклоняется, отодвигает ткань с клетки, чтобы видно было Кешу.)
ЕВГЕНИЙ. Скажешь Марфе «здравствуй». Яблоко дам. Большое. Красное. (Пауза) А не скажешь… всё равно дам. (Встаёт, пересаживается на другое место, подальше от клетки. Смотрит в окно. Руки сцеплены скотчем.) Так и замычишь коровой дойной… Нет, он еще тогда написал что-то. Ему, мол кто-то там должен, мне бы с этим типа разобраться. А мне вот че интересно было всегда, а он правда немой то был? Обычно то как глухо-немой, а тут странно.
ПОПУГАЙ. (шёпот-шорох) Мар-рфа. Окно. Холодно.
(Евгений не слышит. Или делает вид. Молчат. Автобус подскакивает)
«…»
(автобус подскакивает)
«…»
(Молчат)
(Автобус не трогается. По салону летает муха бзззззз бзззз. Водитель снимает левую руку с руля, смотрит на наручные часы. Достаёт из-под сиденья замызганный термос, откручивает крышку, но не пьёт – смотрит внутрь)
ВОДИТЕЛЬ. (ни к кому не обращаясь, глядя в лобовое стекло) Я гробовозку когда водил, причем даже ездил так же. В монастыре обмоют их, а мне только забрать, да увезти. Утром как-то раз вез старуху с гробом. Ну на кладбище, собственно, и везла она, а гроб открытый стоял, ну и лежал там этот. Говорила она: «Тоже все ГАЗельку хочет купить». Спрашиваю: «Живой что-ли?» «Резиновый» – говорит, а он, серьезно, как в формалине замоченный. (молчит) Че оказалось то, он, видимо, и без того был мужик неразговорчивый, лежал все. Ну та и не обращала внимания, лежит и лежит, че такого то. Два года он у нее, короче, провалялся. Пока про юбилей свадьбы ихней не забыл. Бабка, конечно, ему и устроила… Чемодан. Вокзал. На… на следующий же день вот, вез я его…
(ВОДИТЕЛЬ делает маленький глоток из термоса. Морщится. Закручивает крышку. Кладёт термос обратно под сиденье. Летает муха)
ВОДИТЕЛЬ. И вот подумал: почему нигде не написано, что самое страшное это когда везёшь человека, а он уже не то что бы и человек?.. А ты не знаешь. А мужик всего хотел ГАЗельку… (пассажирам) Мы спешим по маршруту. Щас постоим еще… (смотрит на наручные часы) …еще постоим, в общем-то.
(Пропеллер на кепке сдвигается с места, вращается сам. Водитель кончиком пальца чуть притормаживает его, потом отпускает.)
ВОДИТЕЛЬ. Я тогда и прикрутил эту хреновину. Чтобы видно было, я не просто везу, я ведь летаю. Над всем этим… над маршрутом… над кладбищем. (молчит) А если ты лётчик? А если у тебя пропеллер? Тогда ты –покоритель ям и выбоин!!! Тогда ты – над!
(ВОДИТЕЛЬ достаёт из-под панели засаленную тряпку и машинально протирает икону. Кладёт обратно.)
ВОДИТЕЛЬ. (вздыхает) Я еще вот что подумал: тот мужик в гробу – он, может, всю жизнь хотел куда-нибудь уехать. Куда-нибудь подальше. А уехал только со мной. И билет ему не понадобился – ни денег, ни кондуктора. Просто лёг в и поехал… Подальше от нее…
(Смотрит на часы. Короткий смешок без радости. Крутит пропеллер до свиста.)
ВОДИТЕЛЬ. (бодро) Следующая остановка — «Авангард». От винта!
(Трогается с места. Автобус едет. Тряска.)
ГЕРТРУДА. Не, ну а если вот так. Понарожают всяких малолетних. Ходят по автобусам. Людей пугают.
(молчат)
ДЕЗДЕМОНА. Всё с семьи тянут, с семьи. Матери у них такие же, видно. Как Машка, родила ни свет, ни заря. Зря, девка залетная. Жалко то как!
ГЕРТРУДА. (почти навзрыд) Жалко то как!
ДЕЗДЕМОНА. Вот родила она себе Женьку, и че? Хорошо ей что-ли?
ГЕРТРУДА. (жалобно) Нехорошо-нехорошо.
ДЕД. (Дездемоне) Ой, ты, старушонка, Женьку то не ругай — не пугай. Я все хожу-гляжу на него, а глазки то зеленёхоньки, душа-то светлая у пацанчика… Он же тебе ни зла, ни черта, словно птенчик какой. А сам бы он щебетал да щебетал! Вот того и молчит парень, пугают такие клухи-старухи.
«…»
(автобус подскакивает. С клетки ПОПУГАЯ слетает ткань, но ее часть все еще держится на скотче)
ВОДИТЕЛЬ. Авангард на выход? (пауза)
ПОПУГАЙ. На вых-ход, щука, нет. Нет-т-т.
(автобус резко останавливается, все пассажиры одновременно по инерции качаются вперед. Открываются двери. Заходит МАРИЯ, тянет за руку ЖЕНЕЧКУ. Тот упирается)
ВОДИТЕЛЬ. Следующая остановка…
МАРИЯ. Добрый, проезд нынче сколько?
(ДЕЗДЕМОНА и ГЕРТРУДА переглядываются. Упорно наблюдают за ЖЕНЕЧКОЙ и МАРИЕЙ. Муха больше не бззз-бзз)
ВОДИТЕЛЬ. Столько-то с человека.
МАРИЯ. Ах, столько-то, а дети до скольки бесплатно?
ВОДИТЕЛЬ. До стольки то полных земных оборотов вокруг солнца.
МАРИЯ. А моему вот по числу апостолов, точнее столько, сколько будет если вычесть из числа апостолов число пальцев на руке неаккуратного токаря. Но это я вру, на самом деле Женечке ровно столько, сколько апостолов…
ВОДИТЕЛЬ. Ну раз столько то, то можно и просто так прокатить Женечку. От винта! (крутит пропеллер на кепке)
(Автобус начинает ехать. МАРИЯ и ЖЕНЕЧКА идут до свободных мест. Проходят мимо ДЕДА)
ЖЕНЕЧКА. (радостно) Ой, алкаш-Петрович, здравствуйте!
(Автобус перестает трястись. Пассажиры перестают качаться. МАРИЯ безучастно застывает в проходе)
ДЕД. Ой, здравствуй, Женечка, здравствуй! Но ведь я не пьющий, меня так называет твоя мать, которую я считаю несчастной, но ты не говори ей, что это не так, это сделает ее несчастней. Ой, Женечка-Женечка, да не переживай, они не слышат. Я не переживаю. Да, не слышит мать твоя, Мария. А ведь странно, все называют Машей, Машенькой, Марией, один я, ой Женечка-Женечка, называю ее мамой. Странно. И те бабушки не слышат? Ты их имен не знаешь? Нет, не знаю, знал бы я – ты бы, дед-алкаш-Семен-Петрович, назвал их именами. Ах, точно! Дездемона и Гертруда, вероятно, из Шекспира. Я не читал Шекспира. И я тоже, Женечка, никогда не читал Шекспира. Я читал Отелло и Гамлета, но никакого Шекспира там не видел.
ЖЕНЕЧКА. «…» А у вас еще живет Муся? Да, кошка с именованием Муся живет у меня, у алкаша-Семена-Петровича, по адресу такому-то, в таком-то доме в такой-то квартире, обязательно приходи. Скучает кошка. Она одна. Мама говорит не ходить. И делает правильно – боится. Но ты приходи.
ДЕД. Но я все равно прихожу к деду-Петровичу. У него хорошая старая кошка, и сам дед такой дед. Все говорят: «нет правды на земле». Нет, не то. Все говорят: «отказала бы печень, алкаш-алкаш». Но он никогда не пил. Ни капли? Нет, Женечка, ни капли.
(Автобус снова трясется. Пассажиры шатаются. МАРИЯ тащит ЖЕНЕЧКУ)
ЖЕНЕЧКА. А ты почему сказала, что мне столько-то, если мне ровно на Святую Троицу больше?
МАРИЯ. Да потому что тебе ровно по номеру вала на картине того мариниста.
ЖЕНЕЧКА. Нет!
(Муха снова бззз-бз)
МАРИЯ. (пихая ЖЕНЕЧКУ в лоб) Врешь мне как Троцкий. А Троцкий дышит часто. Сиди давай тихонько, достал, честное слово.
(Женечка молчит с округленными глазами. Весь автобус молчит.)
ЖЕНЕЧКА. (прячась за кресло). Не вынимал! Ниоткуда не вынимал тебя. Это ты меня вытащила из улицы в автобус! В автобус из улицы!
(автобус подскакивает)
МАРИЯ. Ой боже мой… Мать твою за ногу… за какие грехи? (ЖЕНЕЧКА хватает МАРИЮ за ногу) Чего надобно? (ЖЕНЕЧКА удивленно смотрит на МАРИЮ, затем отпускает ногу. Снова прячется за кресло). То с алкашами болтать, то мать родную лапать. (беззвучно матерится). Простите мне мой французский…
ГЕРТРУДА. (Дездемоне) Вот, несчастная девка, ой несчастная! А я говорила, плохо живется ей…
ДЕЗДЕМОНА. Это я говорила тебе, сдурела, бабка? Деменция жрать начала? Скоро буду за тобой с уткой бегать. (отворачивается) Ой… как представлю тебя… Кремировать бы быстрее коль уж на то пойдет.
ГЕРТРУДА. Нечо тебе, дуре, за мной бегать. Видишь же, незаметно подходит старость, это пенсионный возраст убегает, а старость никто не это самого, не отложит. Не в то русло ты утку использовать хочешь. Я говорю тебе, (начинает загибать пальцы) китайсы долго живут, японсы долго живут, монголы, (пауза) ну, наверное, долго живут, а мы как мухи мрем… и морщинимся. Сама то че думаешь?
ДЕЗДЕМОНА. Думаю, за что меня наказали, тебя отправили?..
ГЕРТРУДА. (Дездемоне. Сквозь зубы) Хорош выделываться, не по возрасту уж. Дело то плевое. Раз два…
ПОПУГАЙ. Три четыр-ре…
ГЕРТРУДА. …и готово все, ты ж понимаешь, все быстро. Шурум-бурум и все. Он же это (стучит себе по виску), возьмет и обоссытся, че с них, овощей взять еще. Пользу принесет. Да, пользу. Во, я и придумала, благое дело, делаем аутистов общественно полезными. А ты мне еще че-то говорить будешь. Мы общественно важное дело делаем.
ДЕЗДЕМОНА. (тяжело вздыхает) Журнал то у тебя это, проверенный? Не облапошат нас китайцы твои? Я так тебе скажу, щас мошенников, вот ты сваришь яйца свои, а у тебя деньги с карточки снимут. И че делать будем?
ГЕРТРУДА. И ты мне еще говорить что-то собралась, кому твои два рубля нужны то? А журнал, ясен хер проверенный, я тебе тогда рецепт давала, волосы марганцовкой красить. Рабочая тема.
(ГЕРТРУДА и ДЕЗДЕМОНА смотрят на волосы последней. ДЕЗДЕМОНА переводит презрительный взгляд на ГЕРТРУДУ. ГЕРТРУДА смотрит в окно. Молчат.)
ГЕРТРУДА. Не, ну, не по технологии делала, значит. Щас все по Фен Шую будет.
(ГЕРТРУДА достает из авоськи сложенный в восемь раз лист глянцевого журнала. На листке виднеются яркие иероглифы)
ГЕРТРУДА. Че рожу раньше времени тянешь, не видишь, ищу. Подожди секундочку. (пауза) вот, написано.
ДЕЗДЕМОНА. Ты че, на ихнем балакаешь?
ГЕРТРУДА. Рисунки то видишь? Оп яйца. Пятнистые эти. Оп 2-4 мин. Оп, видишь, девка, молодая, красивая. Такими же будем.
ДЕЗДЕМОНА. Не, точно уверена, так сказать, в работоспособности?
ГЕРТРУДА. Уважь меня, девица-красавица, будь добра поверить. Тьфу, твою дивизию.
ДЕЗДЕМОНА. А собралась делать все это каким Макаром, а? Он тебе не настолько дауненок чтобы в баночку дела делать.
ГЕРТРУДА. «…» Мучается девка, ей предложи этого трехсотого с плеч снять, она будет как кабель при виде суки. (поглядывает на ПОПУГАЯ.)
(пауза)
ПОПУГАЙ. Зах-ходи ко мне в отель. Снаружи – дом, внутри – бар-бар-бар… Бармалеи! Вяжут! Вяжут! Щууууука! Щукааа! Щуууука!
ДЕЗДЕМОНА. Петушара долбаная. Заткнешься, не? Чернушник гребаный. Вожжа под хвост твой драный попала. Щука-щука, где мужичек твой? Ыыы нигу-гу. Гавкалку гнилую прикрывай уже свою. Что за слова то нерусские.
ПОПУГАЙ. (ворчит) Щук-ка…
(автобус подскакивает)
(ЖЕНЕЧКА читает надписи на креслах, водя по ним пальцами)
ЖЕНЕЧКА. Эм… Мэ… (пауза) А… Ма… (Марии) А пишут тут зачем?
МАРИЯ. Чтобы ты, такой золотой фраер, спросил. Видишь? Ну прям для тебя писали. Для тебя! (не смотря на надпись). Знаешь че написано?
ЖЕНЕЧКА. Что…!?
МАРИЯ. Я тебя спросила, знаешь или нет?
ЖЕНЕЧКА. (мычит и мотает головой)
МАРИЯ. Херово, Уолтер…
(Молчат. Трясутся)
МАРИЯ. Муху видишь? Вон, видишь муха?
ЖЕНЕЧКА. Угу!
МАРИЯ. Спорим, она к тебе на руку сядет!
«…»
МАРИЯ. А знаешь че потом сделает?
ЖЕНЕЧКА. Нет…
МАРИЯ. Да в нос она заполезет тебе… Спорим?
ЖЕНЕЧКА. Нет!!!
МАРИЯ. Да-да-да. А еще, знаешь че? Она у тебя там дом себе сделает. И приведет себе мужа-Муха, у них появятся мелкие опарыши, прям там…
ЖЕНЕЧКА. Да нет же!!! (на глазах проступают слезы)
МАРИЯ. …а опарыши – это черви такие мелкие. И они будут жить… и вообще в глаз тебе залезут. (тыкает ЖЕНЕЧКЕ в бровь) Тюк!
ВСЕ ПАССАЖИРЫ. (кроме ЖЕНЕЧКИ) Тюк!
МАРИЯ. Ну все-все-все. Давай спокойно сиди. Бее! Рева корова, дай молока-а! за четыре пя-та-ка! Так, ну-ка давай уже, кончай реветь.
(к МАРИИ шатаясь подходят старухи, садятся рядом. ЖЕНЕЧКА не обращает внимания)
ГЕРТРУДА. Ой, Маша, зашуганная вся! Че-то ты, девочка моя, запустила себя, родненькая. Отдыхать ведь надо!
(ЖЕНЕЧКА отползает. Снова пытается читать)
ДЕЗДЕМОНА. Надо! Надо!
«…»
ЖЕНЕЧКА. Ма… Шэ… змея ш-ш-шипит. А… Ма-Ша… Шэ… какая змеюка шипучая…
ГЕРТРУДА. Не все же на нее старую, «…», рассякую… Зачем на нее все взваливать? Не надо стаханничать.
ДЕЗДЕМОНА. Не надо, не надо! И вообще, все из-за этих коммунистов. Те еще пидо…
(ДЕД в недоумении оборачивается)
ГЕРТРУДА. (сквозь зубы) Раз уж стоишь, стой тихо. Та еще, стахановка, чтоб тебя… Маша-Машенька-Мария, мы бабы то немолодые…
ДЕЗДЕМОНА. А жаль…
ГЕРТРУДА. …за дитятей то твоей приглядим-приглядим. Нам, видишь, делать то и нечего, а так суставы промнем-разомнем, желчь по организму погоняем. А ты девка молоденькая, здоровье то беречь надо, беречь. Отдохнешь.
ЖЕНЕЧКА. Шэ… Эл… Йу… юла… Ма-Ша ШэЛэЙ…
СТАРУХИ. (ахают)
(ЖЕНЕЧКА обращает внимание на происходящее. От страха дергает руку, в которой остается кусок эко-кожи с буквами «МА». Автобус замедляет тряску)
ГЕРТРУДА. Мы, совершенно незнакомые Женечке бабушки. Да, незнакомые. А нет, дед-алкаш-Семен-Петрович говорил. Да, определенно говорил. Нас зовут Аполлинария и ещё как-то. Но даже та
