Дверь маленькой торговой лавочки отворилась. Колокольчик, закрепленный над входом, разразился веселой трелью, оповещая сухонькую старушку за прилавком о приходе новых посетителей.
В лавку вошли двое: высокий крепкий мужчина лет тридцати на вид и маленькая девочка лет пяти.
Одеты они были просто, но довольно ухоженно: простое серое пальто и добротная шапка-ушанка на мужчине; симпатичный полушубок и серый платочек на малютке. Мимо таких по улице пройдешь, да не запомнишь. Единственное, что сразу бросалось в глаза — зеленые рукавицы на руках девчушки. Явно связанные руками, они одним своим видом демонстрировали уют и заботу, которую вкладывал в них тот, кто их мастерил.
— Здравствуйте, баб Шур! — воскликнула девочка, сияя глазами-бусинками.
— Здравствуй, Леночка! Здравствуй, Олег! — она перевела взгляд на мужчину. — Проходите, проходите! Давно вы ко мне не заглядывали, случилось что ли чего? — Александра Алексеевна вопросительно приподняла брови.
— Да все дела, заботы… Служба опять же, — отвечал Олег Михайлович. — Да и дочурка простудилась. Лежала, знаете, вся в одеяло укутанная, да носом хлюпала. Куда ж она в таком состоянии? А без Лены я бы к Вам не пошел, обидится же потом, маленькая, — отец с нежностью посмотрел на дочь.
— Ой, да, конечно-конечно! Сейчас все болеют! Как ты себя чувствуешь, Леночка?
— Уже хорошо, баб Шур, спасибо, — девочка застенчиво улыбнулась.
— Ну вот и славно, — Александра Алексеевна потрепала девочку по голове. — Вам как обычно? — спросила старушка.
— Да, четыре красных яблока, пожалуйста.
Была у семьи Паюсовых такая традиция: раз в три дня, ближе к вечеру, заходить в лавочку бабушки Шуры, покупать яблочки, а потом возвращаться домой, прогуливаясь вдоль набережной. Каждый раз, сразу после выхода из магазина, Лена запускала руку в пакет, брала один фрукт и жадно вгрызалась в него. Сладкий сок стекал по щекам девочки, но она этого даже не замечала, с упоением поглощая лакомство. Второе яблоко она доставала, пройдя примерно треть пути до дома. Сразу после нее руку в пакет запускал папа, и уже вдвоем они наслаждались сочными плодами. К тому моменту, когда от яблок оставались только косточки, папа с дочкой неизменно оказывались перед дверью квартиры, в которой их уже ждала Мария – любящая и любимая жена и мать. Последнее яблоко предназначалось ей.
Вот и сейчас, только переступив порог квартиры, Лена бросилась в объятия мамы, протягивая ей пакет с яблоком.
— Мама, представляешь, а баб Шура сказала, что я уже совсем взрослая, — радостно провозгласила девочка.
— Конечно, дорогая, ты у нас с папой совсем большая, скоро в школу пойдешь.
— И там у меня будет много друзей? — спросила Лена, не отрываясь от матери.
— Не сомневайся, доченька! В школе ты найдешь много-много новых друзей! — отвечала Мария, с нежностью поглаживая дочку по спине. — А сейчас совсем взрослым девочкам нужно переодеться, умыть ручки и бежать за стол. Ужин стынет.
Так, после сытного ужина, Лена часто проводила время за играми с любимыми мамой и папой, совершенно не подозревая, что совсем скоро ее жизнь круто изменится…
Война пришла внезапно. Обрушилась, словно снег на голову. Но если снег дарит радость и обещает веселье, то война… Война разрушает. Планы, надежды, мечты – все летит в пропасть.
Лена помнит. Помнит очень хорошо, как по радио объявили о начале войны. Помнит, как папа собирался на фронт. Помнит, как в последний момент, стоя на перроне, уже не сдерживая слез, сунула в отцовскую ладонь зеленую варежку. Как просила сохранить ее:
— Одна у меня, одна у тебя, хорошо, папочка? — утирая дрожащей рукой слезы, вопрошала Лена.
— Конечно, доченька, конечно…
— У варежки всегда должна быть пара, одна всегда тянется к другой, понимаешь, пап?
— Да, Леночка.
— И ты сохрани ее, сохрани, чтобы эта варежка, — девочка подняла вверх руку с правой рукавичкой, — никогда не оставалась одна. Хорошо? Сохрани и привези, чтобы варежки снова были вместе. Ладно, папочка?
— Обещаю, доченька, обязательно привезу. Ты только жди. Жди, и рукавички снова будут вместе.
Олег не выдержал и из его глаз одна за другой покатились слезы. Он поднял дочку на руки и прижал к себе. Целовал ее щеки, нос-кнопочку, все, до чего мог дотянуться.
Вдруг раздался гудок паровоза. Отец в последний раз прижал к себе дочь, надрывно прошептал:
— Жди!
И, развернувшись, быстро пошел к вагону.
Лена осталась в объятиях утирающей слезы матери, бессознательно комкая в руках зеленую варежку.
Письма с фронта приходили редко. В хороший месяц Паюсовым от главы семейства приходило одно-два письма. Обычно, получая новое долгожданное письмо, Мария садилась за кухонный стол, подзывала к себе дочку и вслух зачитывала написанное:
«Здравствуйте, дорогие мои Машенька и Леночка! У меня все хорошо, только очень уж по вам скучаю. Надеюсь, вы там справляетесь без меня? А я жду не дождусь того момента, когда смогу снова вас обнять, любимые мои! Помню, когда еще все рядышком были, вам, милые мои, стихи мои нравились, так что вот:
Листик, с ветки опадая,
Резво прыгнул в ручеек.
Словно шапка меховая,
Он до нитки весь промок.
Ветерок — его любимчик,
Быстро вверх его поднял.
Не простыл ли, кудролистик?
Тихо-тихо вопрошал.
А листок — игривый малый,
Лишь подальше улетал.
На вопросы друга детства
Ничего не отвечал.
Машенька, а помнишь, как мы раньше в «стихи» играли? Когда сначала я четверостишие придумывал, а ты потом подхватывала. Непременно следующим письмом напиши продолжение! Да и вообще, пишите мне чаще!
Еще вот что: Леночка, варежка твоя зеленая со мной всегда, куда бы ни отправился. Так что не переживай, она не потерялась! Будут две твои рукавички снова вместе. Как раньше…
Люблю вас и крепко обнимаю!
С надеждой на скорую встречу,
Ваш Олег»
Заканчивая чтение, Мария часто утирала невольно выступившую слезу и прижимала дочь к груди.
— Все у нас будет хорошо, Леночка. Обещаю. Стоит лишь немножко подождать, — говорила в такие моменты мама.
— Стоит лишь немножко подождать, — вторила ей девочка.
На свой восьмой день рождения Лена ничего не просила. У нее и так все было. Единственное, чего действительно хотела девочка, — чтобы папа был рядом. Но такого, к сожалению, подарить никто не мог…
Встав с кровати еще до рассвета, Лена неохотно сделала зарядку, заправила кровать и пошла в ванную — умываться. После водных процедур девочка направилась в кухню помогать маме.
— С добрым утром, мамочка!
— С добрым утром, именинница! Приходил ли к тебе ночью дядюшка Морфей? Приносил сон?
— Да, приходил! Представляешь, ко мне сегодня папа во сне пришел! Он был таким счастливым, а еще он яблоки купил! Как раньше, помнишь? — глаза девочки наполнились радостью, и она продолжила. — Он сначала долго стоял и просто смотрел на меня. И плакал почему-то… Но потом он подбежал ко мне, обнял и все стало хорошо! Папа поздравлял меня с днем рождения, говорил, что я уже очень взрослая! А еще просил тебя слушать, представляешь? Говорил, что очень нас любит и скучает! Я тоже по нему скучаю, мамочка… Очень сильно.
— И я скучаю, Лен. Безумно скучаю… — сказала Мария с болью в голосе. — Но с другой стороны, папа ведь пришел к тебе не для того, чтобы ты грустила. Наоборот, он хотел поздравить тебя, доченька. И сделал это. Так что выше нос, именинница! Будем печь пирог!
Лена радостно захлопала в ладоши и кинулась обнимать маму. Пироги она любила.
Готовка складывалась весело: сначала Мария посыпала дочь мукой, приговаривая, что девочка сама будет пирогом. Затем Лена, не отставая от матери, разукрасила ту свеклой, заявив, что мама ее пирожное…
Они как раз сняли подрумянившийся шедевр с плиты, как в дверь постучали:
На пороге стояла Софья Титова, их районный почтальон. Обычно девушка была в веселом расположении духа. Всегда задорная и неунывающая, она вселяла в людей надежду на светлое будущее. К Паюсовым она заходила не часто, но всегда с хорошими новостями и неизменным письмом с фронта. Но сегодня что-то было не так. Софья вся как-то съежилась и приуныла, глаза опустила в пол, стараясь не смотреть на Марию и ее дочь.
— Вам письмо… — как-то неуверенно протянула девушка, — распишитесь, пожалуйста, в бланке.
Мария оставила свой росчерк на официальной бумаге и забрала письмо из рук Софьи. Девушка, будто этого и ждала — быстро сунула бланк в сумку и поспешила уйти.
— Ну что, Леночка, письмо нам с тобой пришло, — как-то неуверенно протянула мама.
— Читай скорее! Вдруг это папа пишет! Представляешь, как здорово получится? У меня день рождения и его письмо приходит день в день! — заулыбалась девочка.
Мария мягко улыбнулась дочери и села за стол, подзывая девочку к себе. Она чувствовала: что-то изменилось, как раньше уже не будет. Но откуда шла эта уверенность, женщина не смогла бы объяснить даже себе…
В конце концов конверт был вскрыт, письмо извлечено, но открывать его было страшно. Пропал куда-то привычный трепет ожидания, зато появилась неуверенность и дискомфорт. Лена, уловив настроение мамы, тоже забеспокоилась. Она нервно ерзала на стуле, ожидая, когда же мама, наконец, прочитает написанное. Еще десять секунд спустя Мария все же собралась с силами, резко выдохнула и развернула письмо.
Хватило одного слова, чтобы ее глаза остекленели, а кожа приняла мертвенно-бледный оттенок.
Нет, она не плакала. Не могла плакать при дочке, особенно при дочке, которой еще нужно рассказать о содержимом письма… Нельзя было плакать при этой маленькой девочке, потому что она не заслуживала таких новостей. Ни один ребенок в мире не заслуживал…
В итоге, развернувшись к Лене и взяв ее руки в свои, Мария прошептала:
— Доченька, — на ее глаза все-таки навернулись слезы, — помнишь, я тебе обещала, что все у нас будет хорошо?
— Конечно, помню, мам! А что случилось? — девочка с тревогой смотрела на мать.
— Так вот, Леночка, все действительно будет хорошо. И я всегда буду рядом.
Девочка смотрела на маму почти с испугом. Впервые на памяти Лены она так сильно переживала.
— Доченька, знаешь, — по щеке Марии скатилась слеза, — твоя зеленая варежка, она… останется одна. Навсегда.
