Не отдышаться. Утро.
Тишина.
Песок нагрет до кремушки-каймы.
Река блестит как брошенная струйка
Сосны пахнут так, словно кто-то распилил смолу
с мёдом и травой.
Лето в этом году было длинное, как паром,
что идёт через Волгу полчаса,
а кажется — целую жизнь.
Где-то за сараями лает пёс
Не слыша собственного эхо.
Я лежу в тени яблони.
Яблоки ещё зелёные, твёрдые,
падают редко — тяжёлым, глухим ударом,
вздрагивает земля.
Я считаю эти удары,
как пульс.
Пульс у лета — неспешный,
жаркий,
с перебоями на грозу.
Гроза приходила вчера.
Разрезало небо пополам — и зашило обратно
через сорок минут.
Мокрые листья лип — как чьи-то ладошки,
прижатые к стеклу.
Мокрые косы девочки на крыльце —
ей шестнадцать, и она смеётся,
потому что боится грома.
А на самом деле — потому что жива.
Лето, я помню тебя мальчишкой,
с содранными коленками,
с чернильными пятнами на губах —
кто ел черёмуху, тот поймёт.
Помню тебя стариком,
когда ты дышишь пеклом в гортань,
и кажется — сердце сейчас расплавится,
как свеча на солнце.
А сейчас — август.
Август — это летняя старость,
самая лучшая.
Он не кричит, не пляшет босиком по битому стеклу,
он сидит на завалинке,
грушу жуёт,
и некуда спешить.
Вон стрекоза села на весло.
Вон баржа идёт вверх по течению — тяжёлая,
как наше терпение.
Вон облако похоже на мамонта,
потом на пароход,
потом — ни на что.
Лето, не уходи.
Или уходи — но очень медленно,
по-русски,
как умеешь только ты.
Сначала отдай все ягоды,
все вечера,
все «спокойной ночи» под комариный звон,
и только потом — листопаду поклонись
и шагни за околицу.
А мы останемся.
Потому что память о лете —
это само лето,
только чуть холоднее.
Как река к вечеру,
как чай в забытой кружке,
как ты на пороге — уже уходя,
но ещё улыбаясь.
