В спортзале пахло резиной и потом. Всегда. Этот запах въедался в форму, в волосы, в саму память — так, что даже сейчас, я чувствую его, стоит только закрыть глаза и представить этот спортзал. Длинная прямоугольная коробка с окнами под самым потолком, сквозь которые падал косой, пыльный, какой-то неживой свет, вечно норовивший попасть прямо в лицо. Мы стояли шеренгой вдоль белой линии, нарисованной на полу, — двадцать три человека, двадцать три пары кроссовок, двадцать три затылка, и я среди них, самый низкий среди мальчиков и самый близкий к девочкам, которые были выше него, чуть ли не все, не помню. Помню другое: как физрук, грузный мужчина с круглым животом в красно-синей мастерке, натягивал сетку для волейбола, и как Дима Никитин и Андрей Туманов — всегда они, всегда одни и те же — выходили вперёд и начинали выбирать. Физрук почти всегда выбирал их командирами, но на самом деле это был суд. Короткий, безжалостный, повторяющийся из урока в урок. Дима выкрикивал имя, и человек, словно получив помилование, перебегал на его половину и вставал за ним, Андрей выкрикивал в ответ. Они не торопились, они оценивали каждого, как оценивают товар на рынке — щупали глазами, взвешивали, прикидывали, хотя порядок тех, кого выбирали первыми, был всегда одинаков. И с каждым названным именем оставшихся становилось меньше, а тишина вокруг меня — гуще и плотнее. Я не смотрел по сторонам. Я смотрел в пол, на потёртую белую разметку, на чей-то чёрный след от подошвы. Я уже знал. Я всегда знал. Моё имя назовут последним. Или предпоследним, если повезёт. Но чаще — последним. Когда Дима, уже набравший себе всех, кого хотел, бросал быстрый взгляд на оставшихся — на меня и на низких и хрупких девчонок — и говорил: «Ладно, его бери», и кивал в мою сторону. И я шёл. Не бежал, как другие, — те, кого выбрали первыми, бежали, почти летели, хлопали друг друга по ладоням, смеялись. Я шёл медленно, стараясь не встречаться ни с кем глазами, и вставал с краю, у самой сетки, где меньше всего подают. Игра шла мимо меня. Мяч пролетал над головой, кто-то кричал «мой», кто-то падал, кто-то бил, и звонкий шлепок отскакивал от стен. Я поднимал руки, когда мяч летел в мою сторону, но его всегда перехватывали. Всегда кто-то оказывался быстрее, громче, нужнее. К концу урока я ни разу не касался мяча. Это было нормально. Я привык.
Строем мы ходили не только на физкультуру. В театр, в музей, в кино — куда угодно, куда ведут классом, взявшись за руки или просто парами, колонной по двое. И вот тут начиналось самое тихое, самое незаметное для других, но самое точное мучение. Учительница — Татьяна Владимировна, сухая, высокая, с пучком седых волос на затылке — говорила: «Дети, разбейтесь на пары». И дети разбивались. Мгновенно. Сами. Без команды, без раздумий, как будто у них был встроенный механизм, невидимый компас, который всегда указывал на другого. Они хватались за руки, за локти, за рукава, они уже шли. А я стоял. Я смотрел на эту возню, на эти сцепленные пальцы, на эти повёрнутые друг к другу головы — и не двигался. Я мог бы подойти к кому-то. Мог бы спросить: «Можно с тобой?» Но язык не поворачивался. Внутри что-то сжималось, холодное и липкое, и я просто стоял и ждал, пока все разберутся. И когда шум утихал, когда все уже были по двое и колонна начинала вытягиваться, Татьяна Владимировна поднимала глаза, видела меня — одного, как всегда. И устало. Она подзывала меня рукой, и я шёл к ней, и вставал рядом, и мы шли последними, замыкающими. Её рука была сухой и тёплой, с твёрдыми костяшками. Иногда она поправляла мне шарф или воротник, и от этого становилось ещё хуже — не потому что неприятно, а потому что это была забота по необходимости. Как поливают засыхающее растение на подоконнике. Потому что надо. Потому что жалко. Мы шли сзади, и я смотрел в спины одноклассников, в их затылки, в их рюкзаки, прыгающие в такт шагам. Иногда кто-то оборачивался — не на меня, просто так, — и я отводил взгляд. Я не хотел, чтобы меня видели с учительницей. Но ещё больше я не хотел, чтобы меня видели одного. А выбора не было. Ещё хуже было, когда кто-нибудь не приходил в школу и число становилось чётным: тогда такой же бедолага, как я, засмотревшийся и не успевший выбрать себе пару, нехотя подходил ко мне и оставался со мной, всячески показывая отвращение — ведь он хотел стоять со своими друзьями, с кем-то другим, но придётся со мной. А того хуже, если не успевшим выбрать себе пару была девочка: тут и говорить не о чём — всё то же отвращение всем видом, так ещё и жалобы учительнице, что не хочет стоять в паре вот с этим. А когда её всё-таки заставляли встать в пару со мной, я волновался.
День рождения случился неожиданно. Серёжа Немаров из параллельного «Б» подошёл на большой перемене, когда я стоял у подоконника и смотрел, как внизу, во дворе, старшеклассники пинают мяч по лужам. Он тронул меня за плечо, я вздрогнул. «Слушай, — сказал он, глядя куда-то в сторону, в стену, в расписание уроков, куда угодно, только не на меня. — У меня день рождения в субботу. Приходи. Часа в три». И ушёл. Я стоял и смотрел ему в спину, пока он не скрылся за поворотом коридора. Меня никогда не приглашали. Ни разу. Я не знал, что с этим делать. Дома мама сказала: «Ну вот, хорошо, сходишь, развлечёшься». И замолчала. И я замолчал. Мы оба думали об одном и том же, но не говорили вслух. Денег не было. То есть они были, но их всегда хватало ровно до следующей получки, и каждая копейка знала своё место. Подарок покупать было не на что. Я перерыл свои вещи. Долго. Тщательно. Как будто искал клад, которого не существует. И нашёл. Очки для плавания. В коробочке. Новые. С резиновыми уплотнителями, пахнущие чем-то химическим и летним. Мама купила их в июне, когда мы собирались съездить на озеро, но то автобус отменили, то маму вызвали на подработку, то пошли дожди, и в итоге мы никуда не поехали, а очки остались лежать в шкафу, забытые и ненужные. Я повертел их в руках. Это была хорошая вещь. Единственная, которую не стыдно подарить. Я завернул коробочку в газету, потом передумал, развернул, нашёл старый пакет из-под хлеба — прозрачный, чуть шуршащий, — положил в него.
В субботу я пришёл. Квартира Серёжи была на четвёртом этаже, дверь обита коричневым дерматином, изнутри доносился гул голосов, смех, звон посуды. Я позвонил. Открыла его мама — полная женщина в фартуке, раскрасневшаяся, с мокрыми руками. «А, проходи, проходи», — сказала она быстро, даже не взглянув на меня толком, и убежала на кухню. Я вошёл. В коридоре пахло пирогами и чужим домом. В комнате уже собрались человек десять — все из параллельных классов, кого-то я знал в лицо, кого-то нет. Они сидели вокруг стола, ели торт, пили лимонад, галдели. Серёжа увидел меня, кивнул: «А, пришёл. Ну садись». И отвернулся. Я протянул ему пакет. Он взял, не глядя, положил в общую кучу подарков у телевизора. Я сел на свободный стул, с краю, у самого выхода. На столе лежали бутерброды с колбасой, конфеты в вазочке, нарезанный торт. Все ели. Я не ел. Я не мог. Мне казалось, что если я возьму что-то, все замолчат и посмотрят на меня. Что я делаю что-то неправильно. Что я здесь лишний, и еда — для своих, а я не свой. Я просто сидел, положив руки на колени, и смотрел на скатерть. Белая, с красными узорами по краю.
Потом начали разворачивать подарки. Серёжа брал пакеты один за другим, разрывал бумагу, восклицал: «О, круто!», «Спасибо!», «У меня такого не было!». Дошла очередь до моего. Я узнал свой пакет из-под хлеба. Серёжа развернул, достал коробочку, открыл. Очки для плавания. Прозрачные, с голубой резинкой. Он посмотрел на них. Потом поднял глаза, но не на меня — на кого-то из своих друзей. «О, — сказал он. — Очки. У меня уже есть такие». И отложил в сторону. Кто-то тихо хмыкнул. Кто-то ничего не заметил. А я заметил всё. Каждую долю секунды. Каждое движение его губ. Я сидел и чувствовал, как жар поднимается откуда-то изнутри, заливает шею, щёки, лоб. Мне хотелось исчезнуть. Раствориться. Стать этим стулом, этой скатертью. Кем угодно, только не собой. Я ушёл рано. Сказал, что мама просила вернуться. Меня никто не удерживал. Я вышел в подъезд, пахнущий кошками и сыростью, и медленно спустился по лестнице. На улице уже темнело. Я шёл домой и думал: зачем я отдал эти очки. Зачем я вообще пошёл. У подъезда я сел на скамейку и долго смотрел на светящиеся окна чужих квартир. Ветер шевелил волосы. Было холодно. Я не чувствовал холод.
На следующий понедельник в школе всё было как всегда. Дима выбирал команду по волейболу. Я стоял у белой линии. Нас снова было двадцать три. Меня снова выбрали последним.
