Тяжелые черные сапоги вдавливали молодую травку. Она только-только проросла и тянулась своими тоненькими зелёными листочками к блеклому солнцу. Травинки гнулись и ломались под обувью, но не теряя надежду, снова выпрямившись, рвались к спасительным лучам. Рядом с сапогами, мелкими перебежками, шагала ещё пара ног. Из-за не по размеру больших сапог, они то и дело спотыкались и снова догоняли впереди идущего.
«Быстрей!» — рявкнул немец, нервничая. Где-то вдалеке над горизонтом летел самолет. Обычно они сбрасывают бомбы. Девочка знала, что это такое. Она знала, что такое война. Ей было 4 года, когда немцы захватили её родной город — Рославль, а папа ушёл на фронт. Она плохо помнила отца, ведь прошло уже 2 года. Город представлял важный узел железнодорожных и шоссейных дорог и был подвергнут страшному разрушению бомбежками фашистской авиации. Он был захвачен 3 августа 1941 года.
Фашисты сжигали людей заживо, обливая их бензином, отравляли в специально оборудованных автомашинах — «душегубках», морили голодом, затравливали собаками, расстреливали, зарывали живыми в ямы. Однажды девочка видела, как на Вознесенском кладбище пришла закрытая автомашина; немцы высадили из нее трех заключённых, и дверь автомашины закрылась. Когда дверь снова была открыта, оттуда повалил дым, который вскоре рассеялся. Высаженные раньше люди, вошли в автомашину и начали выбрасывать из нее в яму детские трупы. Одна девочка в маленькой ручке сжимала игрушку, а другая так и умерла, закрывая лицо руками от страха.
А однажды на кладбище пришла переполненная машина с женщинами и детьми. Женщины молились, а их стаскивали с машины и подводили к могиле, стреляя в затылок. Следом бросали обезумевших от ужаса детей.
В голове у девочки нарисовался образ мамы. Когда фашисты вошли в их дом, мать закричала ей, что нужно бежать, но как же бежать, когда твою маму уводят немцы? Девочка не побежала. Она спряталась под мамину кровать и плакала. А когда вылезла из-под кровати и вышла из дома, попала в руки немцев. Вначале везли на машине, а теперь её вёл куда-то немец. Куда ведут она не знала.
Услышав звук самолёта, немец сильно дёрнул за руку. Девочка промолчала, лишь прерывисто вздохнула. Самолет летел уже совсем близко. Вдруг от него отделилась фигура и полетела на землю. Раскрылся парашют. Немец бросился бежать в сторону парашютиста, крикнув ей на ходу: «Не умрешь сама, убью я».
Послышались выстрелы, гул — и вдруг всё стихло. Девочка подождала ещё немного и то же побежала к парашютисту. Большие сапоги затрудняли бег, ноги болели, но она бежала. Приблизившись, она увидела запутавшегося в стропах парашюта и висящего на дереве человека в шлеме лётчика с пистолетом в руке. Рядом лежал немец в неестественной позе, раскинув руки на холодной земле. Девочка испуганно посмотрела на парашютиста.
— Помоги мне, пожалуйста. Я выронил нож. Он недалеко, под деревом, — попросил мужчина.
-Вы русский?
-Да. Я из здешних мест.
Девочка, подняв нож, протянула его мужчине. Тот срезал стропы и спрятал парашют. Девочка не отводила взгляд от солдата.
— Все хорошо? — он внимательно посмотрел на неё и шагнул немного в бок, тем самым закрыв тело убитого фашиста от глаз ребёнка.
— Вы убили того немца, который вёл меня? Я не маленькая. Я все понимаю. Спасибо.
Солдат сжал губы, чтобы скрыть подступившие слезы. Дети в годы войны и вправду уже не дети. Они понимают иногда даже больше взрослых. Но как же хотелось, чтобы они оставались детьми!
— Пойдём со мной. Не оставлять же тебя здесь, — он тяжело вздохнул, но в то же мгновенье повернулся к ней, с улыбкой протягивая свою руку.
Солнце медленно клонилось к закату. Небо заволокли уже совсем черные тучи, когда солдат с девочкой подошли к небольшой землянке, приютившейся у кромки леса. Она была спрятана от несведущих глаз и напоминала с виду просто холм, покрытый листвой и кустами.
Мужчина посмотрел в противоположную от землянки сторону. Там, в нескольких километрах располагался концлагерь. Где прямо сейчас умирали дети и взрослые. Он должен был выполнить задание, собрав информацию, необходимую, для освобождения узников этого лагеря. Старенькая дверь тихо скрипнула, пропуская спутников внутрь.
— Я скоро приду. Никому не открывай. Запомнила?
Девочка в ответ кивнула.
— Ах, да, — солдат достал из кармана маленький свёрток, аккуратно протянул его девчушке. Она так же бережно взяла его и развернула. В нем была миленькая куколка, с вьющимися волосами.
— Машенька, — тихо ахнула девочка, поднимая глаза на стоящего перед ней солдата. Он стоял, такой уставший и не отводил от неё своих добрых голубых глаз, весь седой, в военной форме.
— Откуда эта кукла у вас? — спросила девочка. Но казалось, она уже знает ответ на свой вопрос. Мгновение стояла такая тишина, что можно было услышать биение двух сердец.
Мужчина все это время внимательно вглядывался в лицо девочки, такое похожее на лицо его жены, а потом на глазах его появились слезы.
— Дочка… Не может быть! — он крепко обнял её. Маленькие, тоненькие ручки обвили шею солдата. По шинели закапали горячие, как огонь слёзы. Тогда они проговорили всю ночь.
— Дочка, — повторял солдат, не веря ни своим рукам, ни своим глазам. Ночь пролетела, как один миг.
— Пора, — проговорил он, поцеловав девочку в лоб, — Я скоро приду за тобой.
Мужчина ушёл, и она стала его ждать. Солнце уже скрылось за горизонтом, забирая последние лучи, а вместе с ними надежду на все лучшее, до нового восхода. Вдруг девочка услышала шум и лай собак. Медленно, чтобы не скрипнула дверь, она вышла наружу. Было темно. В кустах что-то шевелилось. Девочка вздрогнула и подошла чуть ближе. Послышалось сбивчивое дыхание.
«Кто тут?» — она медленно наклонилась, вглядываясь в кусты. Оттуда на неё смотрели испуганные глаза. Сидящий на земле мальчик закрыл лицо руками и прошептал: «Уходи. Они и тебя поймают».
Девочка, попятившись, наткнулась на колючую ветку, которая зацепилась за её одежду. Резко дернувшись, она высвободилась, но раздался треск рвущейся ткани, и на землю упал лоскуток вместе с её красной пуговицей от рубашки. Мальчик увидел это и, подняв лоскут с земли, протянул ей. Недалеко послышался грубый немецкий говор. Девочка охнула и, схватив мальчика за руку, бросилась с ним в землянку. Когда они уже были внутри, она шепотом попросила: «Расскажешь мне всё? Что случилось?» Вопросы сыпались один за другим. Мальчик потупился, но в следующую секунду выпрямился и посмотрел в голубые глаза девочки: «Расскажу».
И он начал свой рассказ. Вначале сбивчиво, а потом всё быстрее и быстрее. Казалось, что эмоции долго жили в нём, но тут, в тепле, они словно растопились и с шумом вырвались наружу. И уже никто не в силах был их остановить.
«Когда я оказался в лагере, еды нам вначале не давали. Я очень сильно голодал и постоянно хотел есть. Не было сил ни на что, даже чтобы жить. От постоянных головокружений и слабости ноги не слушались и подкашивались. Тех, кто падал и не вставал, поднимали и куда-то увозили. Поэтому я вставал, всегда вставал. Воды то же не хватало, её привозили издалека сами заключённые. Потом нам стали давать немного хлеба. Он был пресный, из костной муки и из-за него многие умирали. В бараках всем не хватало места. Многим пришлось спать прямо на улице на земле. Одна женщина уступила мне место в бараке. Я почему-то очень хорошо запомнил её лицо: доброе-доброе, с маленькими искорками в глазах. Она однажды уснула и больше не проснулась. Я видел, как её труп бесцеремонно тащили вместе с другими, с теми, кто уснул на промерзшей земле, чтобы сжечь».
Мальчик замолчал на мгновение, сглотнул, потёр, ставшие влажными, глаза и продолжил: «Зимой я заболел тифом. Я постоянно спал, лечил меня заключённый. Он был врачом, только лечить ему было не чем. Мужчина не отходил от меня, гладя по голове, а когда я приходил в себя, говорил своим низким и спокойным голосом, что всё будет хорошо. Я слышал, что той зимой умирало по тысяче человек в сутки. Я представлял, что среди них есть и дети, и взрослые, чьи-то мамы и сыновья, и мне становилось дурно. От тифа доктор меня спас. Он отпаивал меня кипятком, отдавал свою похлёбку. Когда я поправился, долго искал того доктора, чтобы поблагодарить, но не нашёл. Мне сказали, что он был евреем и его сожгли в крематорных печах.
Каждый день был для меня как последний. Рядом, очень близко была смерть. Я её чувствовал. Она медленно подходила ко всем, вглядываясь в лица впалыми глазами, желая понять, кто пойдет с ней следующим. Я видел, видел всё…» — мальчик не смог продолжать дальше.
Из глаз, полных горя и отчаяния, полились горькие слёзы. Девочка, вздрогнув, крепко обняла его, решив, что мальчик больше не будет говорить, но он продолжил, стиснув зубы: «Я видел, как немец схватил маленького мальчика, испуганно глядевшего на него, ударил об колено, сломал позвоночник и смеясь выбросил. Именно тогда во мне все перевернулось. Тогда я до конца осознал, что значит война. Немцы были не просто жестокими, они были бездушными чудовищами, забыв о том, что у них самих где-то были дети, мамы и отцы», -мальчик замолчал.
Набравшись сил, он продолжал: «Сегодня утром меня вместе с другими детьми вывели из лагеря. Мы шли молча, не разговаривая, все уже всё знали. Нас затолкали в машину и привезли на кладбище. Нет, ты не думай, я взрослый, я не боялся. Я не боялся нисколько. Я знал, что это когда-нибудь случится. Но очень хотелось оттянуть эту минуту. Надышаться жизнью. Понимаешь, когда ты живешь, ты не всегда это ценишь… А ведь нужно. Правда, нужно ценить самое прекрасное, что может только быть — это жизнь. Когда ты знаешь, что умрёшь, ты начинаешь ценить последние минуты, осознавая то, что не понимал раньше. А ещё мне хотелось увидеть маму, родных и очень хотелось, чтобы война наконец закончилась».
Мальчик задумался, но вскоре продолжил: «Когда немцы начали стрелять в нас, меня оттолкнул какой-то мальчишка с рыжими волосами и глазами полными ужаса, он бросился бежать и его расстреляли. Я упал. Не помню ничего, но, когда очнулся, я оказался завален телами. Телами детей старше и младше меня. Дети лежали в изуродованных позах. Они не успели пожить, не успели насладиться этой жизнью.
Я тихо выбрался и бросился бежать, не осознавая, что происходит. Меня заметил немец и погнался следом. Я спрятался там, в кустах. Ну а дальше появилась ты». Мальчик замолчал, снова опустив взгляд. «Сейчас придет мой папа и…», — сказала девочка и запнулась. Папа… Это звучало странно, но ей очень хотелось повторять это слово. Папа. Папа. «Да, мой папа — продолжила она, — и поможет тебе. Все будет хорошо».
Спустя неделю они стояли на перроне. В окне поезда, уходящего в тыл, ей махал мальчишка. Оба не хотели расставаться, но их пути разошлись. Девочка должна была остаться с отцом, а потом отправиться в город, а мальчика отправляли с поездом вглубь страны, подальше от войны вместе с другими детьми, которые остались без родителей.
Папа, обняв дочку, заметил дырку в рубашке и удивлённо поднял бровь.
-Когда успела-то? — он хмыкнул. — Ну ладно, ничего. Прощайтесь. — сказал мужчина, потрепав её по голове.
Девочка замахала руками мальчику, сдерживая слезы.
— Мы когда-нибудь встретимся? — с мольбой в голосе спросила она.
— Обещаю. Встретимся. — Серьезно ответил мальчишка.
Раздался оглушительный гудок и поезд тронулся.
Город Рославль был освобожден в ходе операции «Суворов» 25 сентября 1943 года. Оккупация Рославля длилась 784 дня. Дулаг 130 — пересыльный лагерь для советских военнопленных, который действовал с августа 1941 года по сентябрь 1943 года в городе Рославль Смоленской области. Комиссия установила, что с 3 августа 1941 по 24 сентября 1943 в Рославле было расстреляно, измучено, сожжено 130 000 пленных.
Прошло 10 лет. В немного обшарпанном, но уютном подъезде, с ноги на ногу переминался парень, стоя перед дверью. Он очень волновался, крепко сжимая что-то в руке. Его дрожащие пальцы нажали на звонок. После недолгой паузы, открыла красивая девушка с большими голубыми глазами. Она внимательно посмотрела на парня и что-то мелькнуло на её лице. Это было смесью недоверия, волнения и радости. Юноша улыбнулся и протянул раскрытую руку, на которой лежала красная пуговица с кусочком ткани.
— Я же обещал. — Тихо проговорил он.
