Сегодня мой дом ходит ходуном. Мама с самого утра бегает из угла в угол, то и дело находя отцовские вещи. Громко вздохнув, она относит их к его чемоданам. Отец занимается тем же, но не издает ни звука. С двери в их комнату пропали его брюки, а на ручках больше не завязаны цветастые галстуки. На диване больше нет его трико и футбольного шарфа. Пропали бумаги со столика и тумбы у входа. Теперь его ключи лежат в ключнице, а брелоки нацеплены на замок спортивной сумки. Его пальто и зимняя куртка пропали с вешалки, и перчаток тоже нет. Всё это разложено по чемоданам и скоро будет вынесено в машину.
Мама ничего не говорит отцу. И мне тоже. У неё опухшее лицо и красные глаза. Но она лишь вздыхает и утирает слёзы. Я не отвожу от неё взгляда, и каждую секунду слова: «Мамочка, отчего ты плачешь?» — хотят слететь с моих губ. Но когда я подхожу к ней, то она внезапно находит дела в другой комнате. Отец тоже не смотрит на меня. Он занят тем, чтобы уместить все свои вещи в три чемодана. У нас есть четвёртый, но он почему-то стоит в кладовке. Мама проходит мимо и вновь тяжело вздыхает. А я думаю о том, что в доме должно быть шумно сегодня, но не так, как сейчас. Папа бы тянул меня за уши, а мама несла бы торт со свечами. Они бы напевали песню и умильно улыбались друг другу. Но этого не происходило. Поочерёдно взглянув на них обоих и на столпотворение сумок, пакетов и чемоданов, тоже вздыхаю и ухожу в свою комнату.
Когда я выхожу в следующий раз, то на моей матери уличная одежда, а отец выносит последний чемодан. Он наконец-таки поднимает на меня глаза и манит рукой к себе. Когда я подхожу, то за его спиной хлопает входная дверь.
В спешке надеваю кроссовки, не зашнуровывая их, и бегу следом в шортах и футболке. Мама выходит тоже, но на отца не смотрит. Её глаза блуждают по ряду клумб. Теперь они накрашены тушью, а на губах помада. На ней платье, лёгкий плащ и туфли с небольшим каблучком. Отец закрывает багажник, поворачивается и раскрывает руки. Я падаю в его объятия и почему-то плачу. Не могу объяснить, почему. Он ерошит завитки моих кудрей и шепчет: «Я всегда на связи. Звони и пиши в любой момент». А я отвечаю ему всхлипами. Он отпускает меня и смотрит на маму. Она на секунду поднимает глаза и тут же отворачивается, прячась за шторкой волос. Папа уходит в машину. Мама присаживается передо мной на корточки и слегка охрипшим голосом произносит: «Солнышко, закрой дверь на ключ и никому не открывай ─ я буду поздно. Не забудь поужинать и почистить зубы. В холодильнике всё есть. А завтра мы сходим в парк». Она тянет уголки губ в извиняющейся улыбке ─ помада ярким пятном расплывается по лицу ─ чмокает меня в лоб и садится в свою машину. Автомобиль отца заводится, и он уезжает. Следом — мама. Я какое-то время смотрю им вслед. Даже когда машины скрылись из вида, я не могу оторвать взгляда от дороги. Когда кожа на руках покрывается не первыми мурашками, а челюсть начинает подрагивать, захожу в дом. Закрываю дверь и, выключив свет в коридоре, быстрым шагом поднимаюсь в комнату. Успеваю захлопнуть дверь до того, как монстры протянут в неё когтистые пальцы.
На моём столе лежит новый телефон, но я даже не могу улыбнуться, хотя так сильно его хотел. Подхожу к своей кровати и, включив светильник, стаскиваю с полки книгу «Маленький принц». Мама читала эту книгу каждый вечер, пока мне не исполнилось семь, и я не пошёл в школу.
Сегодня мне десять, и я читаю её сам. Дом опустел и стоит в недвижимой тишине. Я один, но не могу расслышать даже своего дыхания и шелеста страниц. Машины моих родителей унесли вдаль все звуки, доселе жившие здесь.
Сегодня холодно, но мое тело отчаянно требует прогулки. Из гостиной доносится телевизионный шум. Какой-то любовный сериал из множества серий, который мама пересматривает постоянно. За окном завывает ветер, ударяя ветками по моему окну.
Я не пошёл в школу. Не могу сказать, что я заболел, но насморк периодически одолевает меня. Стаскиваю со стула кофту, параллельно разыскивая носки. Заправляю пряди волос, падающие на глаза и надеваю кофту. В моей голове слишком много мыслей. Они, словно рой пчел в тесном улье, бьются о стенки моего черепа и громко жужжат, каждая по-разному. Не могу отчленить их друг от друга, так что слушаю беспрестанный галдеж. Снимаю наушники с зарядки и спускаюсь по лестнице. Пока шнурую ботинки, мамин силуэт вырисовывается в проходе.
«Куда пойдешь? ─ она прислоняется плечом к стене, складывая руки на груди, ─ Только ненадолго, не хватало тебе ещё заболеть, ─ шмыгает носом и прочищает горло, ─ не сиди на холодном и не снимай капюшон, раз идешь без шапки».
Я послушно киваю на каждое её слово, а моё сердце болезненно сжимается. Снимаю с вешалки куртку. Молния заедает, и приходится перестегивать её по нескольку раз. Завязываю шарф, поправляя его перед зеркалом. Бегло осматриваю своё лицо, отмечая, что синяки под глазами стали больше, и капилляры воспалены. Нужно будет попытаться поспать побольше четырех часов. Наконец, поворачиваюсь к матери и на выдохе произношу: «К пруду прогуляюсь». Заметив её настороженный взгляд, добавляю, что не буду подходить близко. Она вздыхает, подходит ко мне и поправляет шарф. А я жду от неё хоть слова о том, какой сегодня день. Я жду от неё десятки слов или хотя бы объятий, но она отстраняется и уходит обратно к телевизору. Прикрываю глаза и жмурю их с такой силой, что начинает болеть голова.
Выключаю свет в прихожей, цепляясь пальцем за торчащий провод. Прикрываю за собой дверь и вдыхаю морозного воздуха. В этом году снег выпал рано, даже середины октября нет, а он уже мелкими кучками лежит то тут, то там, но до полноценных сугробов ещё далеко. Всю прошлую неделю шли снегопады, а на этой — лишь иней по утрам и нескончаемый ветер.
Небо серое и невзрачное, и солнце не греет, а слабо освещает землю. Рябинка яркими мазками выделяется на фоне остальных деревьев. Ветер дует мне в лицо, норовя скинуть капюшон. Перчатки я благополучно оставил дома, поэтому прячу руки в карманы куртки. На тротуаре подмерзшая грязь прилипает комьями к ботинкам. В наушниках неспешно переливается музыка, не мешая мне блуждать вокруг клубка своих мыслей, в надежде дернуть за нужную нитку и распустить его. Пейзажи родного города не кажутся мне чем-то отвратительным и приевшимся, но желание их оставить не покидает меня, хотя теперь оно и не такое яркое, как раньше. Я смотрю на редеющие дома и обилие деревьев и нахожу это красивым и даже умиротворяющим. Но хватка чьих-то рук не перестает сжимать мою шею. А может это мои руки?
Дальше мысль не идёт, и я понимаю, что это не та нитка. Хотя и по незнанию можно принять её за решение проблем. Пробую отыскать другую.
Вчера я пытался успокоить и развеселить своего одноклассника, которому внезапно стало грустно от того, что он посчитал, будто бы у него нет друзей. Но он общается со всеми одноклассниками, даже с ребятами из других классов, обнимается с ними при встрече и никогда не сидит один. Он поделился со мной этими переживаниями, я решился уверить его в обратном и даже наглядно продемонстрировал это. Точнее не я, а другой мой одноклассник, завидев переживания друга, подошел к нему, чтобы поинтересоваться его состоянием, приободрить и позвать в гости после уроков. Когда же он ушел, договорившись о встрече, одноклассник продолжил грустить. Я отыскал в памяти неплохую шутку, над которой он даже посмеялся, но после, горестно вздохнув, сказал, что я точно не пойму его переживаний, потому что со мной общаются лишь по поводу домашних работ, и друзей у меня нет. Расстроившись, но не подав виду, позвал его в столовую. После того, как он отказался от моего предложения, я ушел в туалет, где просидел оставшуюся перемену, думая над его словами.
Он, неоспоримо, был прав, но никогда бы не сказал мне этих слов, пребывая в хорошем расположении духа. Тогда он просто сказал то, что пришло ему на ум, не придавая большого значения словам. Но обычно именно такие слова и ранят больнее ножа. Я знаю, что у меня нет друзей, но каждый раз, когда мне про это напоминают, сердце моё будто рвется на части, и слезы готовятся потечь по щекам, отдаваясь всхлипами на языке. Я, действительно, одинок. И продолжения этой мысли у меня тоже нет. Значит и эта нить не та. Но… чувствую, уже ближе.
Не замечаю, как подхожу к пруду. Небольшой мостик так и манит к себе, и я, нарушив данное обещание, поднимаюсь на него, присаживаясь примерно посередине и свешивая ночи так, что почти достаю до тонкого слоя льда, начавшего формироваться на воде. Мысль о том, чтобы взять телефон и набрать ему зудит в моей голове, вынуждая достать гаджет. Отыскиваю его номер среди немногочисленных контактов и, затаив дыхание, набираю. Гудки болезненно ударяют по ушам. Я жду минуту, две. Не отвечает. Вздыхаю и перевожу взгляд на пруд. Он красив с своей серости. Уток больше нет. Камыши на другом берегу примерзают ко льду, что плотным слоем образовался там.
На телефон приходит уведомление от контакта «папа». Экран блокировки поддаётся не с первого раза. Зажмурив глаза, надеюсь, что он написал огромное сообщение с извинением за пропущенные звонки, накопившиеся за три года; сообщение с поздравлениями и обещанием скоро приехать; сообщение о том, как скучает и любит. Но, открыв глаза, я вижу немного смазанную фотографию детской руки с браслетом, на котором написано имя ребёнка и его вес. Ребёнка моего отца и подписью: «Поздравь меня. И поздоровайся со своим братом». Моё сердце ухнуло вниз. Всё, чем я был, больше не имело никакого значения. Для моего отца точно. Теперь у него есть сын. Настоящий сын, с которым он будет играть в футбол и смотреть матчи по вечерам. Сын, разбирающийся в машинах и любящий рыбалку. Удачный сын, которого он будет любить.
Я убрал телефон карман и, поправив сползающий капюшон, уткнулся в свои коленки. Не знаю, сколько я просидел там, но, вернувшись домой продрогшим до костей, не увидел свет в гостиной – мама спала в своей комнате. Упав на кровать, не снимая кофты, почувствовал, что нитку я дернул нужную, так как в голове больше не клубились мысли. Теперь там было пусто и одиноко. По щеке скатилась горячая слеза. Так прошло моё семнадцатилетие.
