Капающий звук раздаётся эхом по бесконечному пространству Мрака. Здешние выродки не всегда осознают, что таковыми являются, особенно когда молоды и всё своё существование прибывают среди людей. Поэтому, встречая себе подобных, или, может, Богов, обычно отказываются признавать, что это реально и скорее готовы поверить в собственное сумасшествие. Или в «Божественное Вмешательство» . . . Какая жалость!
А самое интересное случается на стыке «нетипичных» видов. Вампиры принимают вампиров, а мрачные жалуют мрачных. А если ты мрачный вампир, тебя принимают обе стороны, или ни одна? А дети Четырнадцати Богов, второй круг, куда деваться им? К кому как относиться? Все мы знаем, что любой Бог, что из Дновенной семёрки, что из Небесной, на самом деле боится Мрака. Кроме, пожалуй, Бога Похоти. Тот с самого своего становления на пост проявлял к мрачным особенный интерес, набирал себе «воспитанников» . . . Стоял за них. Есть ли то истинное проявление идеалистичного архетипа Отца? Или, быть может, глупая надежда, что дикий зверь не укусит кормящую руку? Укусит? О нет, сожрёт! Но всё еще жив. С огромной властью над всеми.
Абсолютно над всеми.
Штат Луизиана. 2017 год, декабрь. Средняя школа.
Невысокий мальчишка с золотистыми волосами, чья структура пушилась и небрежно вилась, засыпанным яркими веснушками лицом и янтарными глазами, мятой рубашке, выглядел ни то чтобы некрасиво, но очень нелепо. Особенно эта детская несуразность подчеркивалась тем, что он стоял рядом с высокой красивой девочкой. Она была старше если не на пять, то хотя бы на два года. Длинные ноги, юбка чуть выше колена, два кучерявых хвостика. Волосы белые-белые, очевидно крашеные. Он лепетал, абсолютно не выговаривая «р» и с явным французским акцентом. В этой школе одним из предметов был французский, но не такого уровня чтобы приобрести акцент и повадки носителя. . .
¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬¬ – А в каком классе ты учишься? – с улыбкой до ушей спрашивает мальчик, из-за чего на конопатых щеках виднеются ямочки.
– В восьмом, – безынициативно отвечает девушка, отводя взгляд в сторону.
…
У неё тоже веснушки.
…
Весь вид школьницы показывал, что разговор с желтоволосой бестией ей ничуть не интересен и приносит исключительно раздражение. Слишком уж он яркий, маленький и активный. Привлекает много внимания. Мишель никогда не нравились такие. Наверное, потому что её брат такой. Наверное, потому что ей никогда не быть такой же.
– А я в пятом! Но у нас, во Ф(р)анции, мы уже все это п(р)оходили, поэтому я буду в шестом (р)аньше остальных! Это почти восьмой, скажи?
– . . .Ага. Почти восьмой.
– Ещё я заметил, что. . . Как сказать. . . J’ai 11 ans et tous mes camarades de classe ont 12 ou 13 ans*. А в шестом всем будет по четы(р)надцать. . . Ой . . . Ты же понимаешь? – смотря снизу-вверх и вопросительно склоняя голову, спрашивает.
(*франц.: Мне 11, а всем моим одноклассникам 12 или 13.)
– Да, Беннетт, понимаю. Почему так? Во Франции в школу идут раньше?
Он водит ногой по полу, смотря теперь уже в пол. Не может устоять на месте ни секунды ровно.
– Да!
Она больше ничего не отвечает, ожидая, что звонок скоро прозвенит, окончив эту неловкую сцену.
– Ты к(р)асивая. Comme une cerise dans la neige*.
(*франц.: Как вишня в снегу.)
– Ты опоздаешь на урок.
С глупым хихиканьем Беннетт, наконец, покидает Мишель.
Неосознанно начинаешь задумываться о том, с кем говорил. Всегда так. Он смешной. Кажется, за два дня пребывания здесь, поговорил уже со всеми. Увидит, что тут отклика нет и отлипнет. Так ведь?
Существа, отличающиеся способностями от людей, не раскрываются. Если люди узнают о существовании Мрака, вампиров, о том, что Боги являются в мир людской, о том, что дети Богов вообще живут среди них . . . Слишком много риска. Достаточно уже охотников на вампиров, пусть те в большинстве вовсе и не люди. Мрачные существа не в ладах с теми, кто существует от крови.
. . .
Мишель очень любила своего отца. Настоящего, не того в чьей семье пришлось жить после отправки к людям. И он быстро нашел способ быть со своими двумя детьми. Тремя. Старший сын, Виктор, тоже его ребенок, как бы не хотелось доказывать обратное. То, что он мрачный, не значит, что не сын. . . Отца. Кто же твой отец, Мишель? Кто даровал тебе эти чудесные возможности? Благодаря кому ты способна прочесть чуждые мысли одним касанием?
. . .
Он не отлип.
2018. Январь.
– Мишель, ты заводишь себе в приятели шестиклассников? – с доброй издёвкой бросила блондинка с кислотно-зелёной прядью на чёлке.
– Эш, ты сама видишь, он сам от меня не отходит. Мне, по-твоему, с грубостью прогонять ребёнка?
Мальчишка выскакивает из-за угла, подбегая к ним, чуть не спотыкаясь на пол пути.
– Я всё слышал! И я не (р)ебёнок. Мне завт(р)а двенадцать.
– Ну ничего себе! Действительно, Мишель, как ты могла? Двенадцать это уже совсем не ребёнок, – с самой явной иронией на свете произносит Эш.
– Вот именно! Я уже вз(р)ослый. Почти как вы, п(р)осто низкий. Но я еще вы(р)асту!
– Охотно верим, Бенни. Охотно верим. . . Вот подрастешь, тогда и будем с тобой дружи–. . .
–Эш. Прекрати.
Эшли замолкает, разводя руками поспешно удаляется.
Мальчик же только хихикает, вообще ни на что не обижаясь. На одной его руке белая перчатка, и обоими руками он касается рук Мишель, смотря на неё по-детски глупо. Даже. . . Влюблённо. Как смотрят дети на свою первую любовь? Кажется, именно так. И она слышит его мысли. Слышит, насколько нравится ему и насколько он надеется, что Ми придет к нему на день рождения.
– . . . Знаешь, Беннетт.
– Хм? Я слушаю тебя, Мичель!
–У меня есть младший брат, Эндрю. Я могу привести его к тебе на день рождения завтра, если желаешь. И. . . Мишель, а не Мичель.
– О, это было бы замечательно! И сама п(р)идёшь с ним?
– Да. Ему семь. Одного оставлять не хотелось бы.
– Клёво! Я сыг(р)аю вам на ск(р)ипке. Буду ждать! Спасибо, Мими.
– Мише-. . . А, впрочем, зови как получается. Увидимся завтра. Скажешь же, где живёшь?
– Соседний от твоего дом. Я вижу тебя каждое ут(р)о!
– Ну. . . Замечательно, тогда. До завтра.
Зачем она предложила? Сама же считает это глупостью – идти к ребёнку на четыре года, или как он любит конкретизировать, на «три года и девять месяцев» младше, в гости. . . Радует сейчас то, что у Беннетта уроков меньше, после уроков провожать не будет, раз уж рядом живут. . . И утром ни разу не увязывался. Интересно. . . Может, опаздывает?
. . .
К чему вообще эти размышления?
. . .
Январь. 17.
И она пришла. По-настоящему, взяв младшенького. Эндрю был интересным ребёнком – никогда не кричал, не плакал, не капризничал. Спокойный, даже слишком. Чудо для вспыльчивой семьи Штрауд. С Мишель они жили душа в душу, несмотря на разницу в восемь лет.
Родители Беннетта приняли обоих с теплом. Напоили чаем, накормили тортом. В них была одна странность – у обоих волосы темные и прямые. Да и черты лица не сильно напоминали Беннетта. На празднике мальчик сиял от радости, играл на скрипке и пианино, показывал любимые книжки, альбомы с музыкой. . . Ему нравилась классика – особенно Моцарт. Двенадцатая соната. Повторить ещё не мог, но отчаянно пытался. Что-то лепетал, общался с Эндрю, с Мишель. День рождения проходил как никогда лучше. . . Младший семейства предложил ему заходить к ним в гости тоже. Девушка, найдя в этом отличную перспективу того, что у брата наконец появится друг, отказывать не стала.
2021. Январь.
Ещё один день рождения позади. Теперь ему пятнадцать. Беннетт стал высоким, даже выше Мишель. . . Очень резко, к слову. За одно лето! Сколько шуток по этому поводу было, не сосчитать. Черты лица огрубели, однако, оставляя миловидность. Больше не похож на ребёнка. Тело тоже укрепилось, становясь мужественным. Остались веснушки, золотые кудри, янтарные, словно мёд, глаза. . . Осталась буква «р», точнее её отсутствие. Остался и характер. Он, вроде, поменялся, а вроде и совсем такой же, какой был раньше! И от своей возлюбленной не отлип. Даже и не скрывал, что любит её. За три года, впрочем, и не удалось бы. Особенно с её странной «проницательностью» – понимала иногда с полуслова, а иногда и вовсе без. Для неё эта влюблённость не стала новостью.
И они были рядом. Она смирилась с тем, что мальчишку куда больше интересовала она, чем её брат. Смирилась, что он прилипчивый и разговорчивый. Просто. . . Позволила ему дружить. И Беннетт не брезговал говорить ей «je t’aime», а время от времени и по-английски «люблю». Не придавала никакого значения этому – пусть говорит! Ему ведь всего. . .пятнадцать. Нет, пятнадцать – это уже вполне осознанный возраст. Оправдывать детской глупостью больше не выходит. Но имеет ли это значение? Мишель в выпускном классе, а значит спустя пять месяцев они больше никогда не увидятся. Эти три года. . . Какими они были?
Каждое утро за тобой бежит следом мальчишка. Дожидается со школы. Дарит что-то милое. Играет тебе на скрипке и пианино. Читает с тобой по ролям. Не обижается на твое молчание, на твой холод и закрытость. Солнце, которое никогда не может приблизиться к Луне слишком близко, но всё ещё светит для неё. Было много диалогов, в ходе которых она из разу в раз повторяла, что ему не стоит уделять ей столько времени, что пора бы уже общаться с одноклассниками – он и общался! Но с ней больше. И счастливее. Беннетту не нужна была ни взаимность, ни объятья, ничего. Ему лишь бы только разрешение быть рядом, рисовать её, неумело, но со всех ракурсов; смотреть в глаза, слышать смех. . . Вместе они ходили в театральный клуб. Нравилось актёрское, ещё одна точка соприкосновения. Насмешки Эшли, лучшей подруги Мишель, не прекратились, лишь превратившись теперь в глупые шутки, что у этих двоих любовь. Но восемнадцать и пятнадцать – это слишком. Оба это знали и понимали. Мишель даже и не рассматривала Беннетта как кого-то, кого действительно можно романтически любить. А он, вполне осознавая нерациональность собственного положения, просто и не пытался добиться чего-то больше дружбы. Ну, кроме шуток. И из них вышли. . . Отличные друзья! С оговоркой. С двумя. Она никому не доверяет, он в неё влюблён.
Он на её днях рождения, в октябре, тоже бывал. Двадцать четвертого. В её семье он нравился всем – и маме, и Виктору, и Эндрю. Только «отчиму» не нравился. Но значения это не имело. На восемнадцатом тоже был. Виктор, двадцатидвухлетний парень, разрешил подростку выпить вина. . . Потом научил курить. . . Шалости, первая из которых ни к чему не привела, а вторая – ещё как. Понравилось. Долго скрывался ото всех, кроме Мишель. Она не ругалась, но выражала искреннее недовольство «гадостью» у него во рту. Ему нравилось, что она таким образом проявляет о нём заботу. Хотелось ещё.
Подходил период подготовки к выпускному балу. Репетиции вальса. У Мишель не было партнёра – одноклассники, да и в целом параллельные классы её не особо жаловали: отличница, закрытая, серьёзная и вспыльчивая. Даже побаивались. . . Но ей и самой не особо нравилась компания парней сверстников. Её вообще парни мало интересовали. Так бы и танцевала со свой Эш, если бы так было можно. Или если бы у Эшли хотя бы не было партнера по танцам.
Проблема ли? В коридоре, прерывая размышления Мишель, является высокая золотистая персона. Машет рукой, хотя они уже раза два за сегодня говорили. И Мишель идет вперед первой. В первый раз она соизволила самостоятельно подойти. Это уже вызвало вопросительное выражение на лице Беннетта, но вопрос прямо в лоб, вызвал ещё и шок:
– Будешь танцевать со мной на выпускном?
– Что? – ошарашенно выпалил парень, вообще такого не ожидая, – Ты это мне?
– Нет, стене позади тебя. Придурок, – спокойным тоном произнесла Мишель.
– Спасибо.
Это было давней привычкой – она говорит что-то обидное, а он с улыбкой благодарит. Это ещё сильнее раздражало Мишель.
– Так ты мне на вопрос ответишь?
– Ты п(р)авда хочешь со мной танцевать?
– Беннетт.
– Я. . . Конечно я буду! С (р)адостью, с великой (р)адостью, Мими! C’est l’événement le plus heureux de ma vie!*
(*франц.: Это же самое счастливое событие в моей жизни!)
– Не преувеличивай, – закатив глаза, выдохнула девушка, – Я же тебе не жениться на себе предлагаю, ей богу. . .
– А ты когда-нибудь п(р)едложишь?
– Нет.
– Я потом ещё сп(р)ошу.
– Беннетт.
– Что?
– Тебе пятнадцать. Ты на четыре года младше.
– Не на четы(р)е, а на т(р)и и девять месяцев. Сейчас -кажется, что вообще на т(р)и! Тебе-то всего восемнадцать.
– Какая разница? Ты ещё ребёнок. Прекрати.
– Peut-être que je suis un enfant, mais je vais danser avec la plus belle fille de l’école*, – произносит Беннетт с таким видом, словно звезду с неба сам достал.
(*франц.: Может я и ребёнок, зато буду танцевать с самой красивой девушкой в школе.)
– Не зазнавайся.
– Да блин. . . Почему ты понимаешь по-ф(р)анцузски. . . Никакой (р)омантики.
– Не дорос ты ещё до романтики. Репетиции каждый четверг в шесть вечера. Не опаздывай.
– М-м-м. . . Ну как не опаздывать. . . Я поста(р)аюсь, но ничего не обещаю!
– Иначе я найду другого партнёра по танцам, – отрезала Мишель.
– Понял. Буду в пять со(р)ок пять возле твоего дома, Мими.
– Так-то лучше.
Ухмыльнулась. Пожалуй, она считала его умилительным.
И не только. Благодаря собственной способности, в его мыслях узнала маленький секрет. Ты ведь тоже необычный парень, Беннетт? Зависим от крови. . . А ведь такой светлый и яркий, что и подозрений никаких не было.
Репетиции проходили нормально – неловко, за счёт общей неуклюжести золотого парня, но качественно. Он впервые касался её рук настолько часто. Впервые приобнимал – в танце. . . И был этим слишком смущён. До такой степени, что оступался, дрожал, наступал ей на ноги. Впрочем, зато он имел отличный музыкальный слух, что помогало выдерживать ритм и танцевать ровно по музыке – у самой Мишель с этим были проблемы.
2021. Май.
И вот – долгожданный выпускной! Все девушки в красивых платьях, парни – в смокингах. Мишель надела невероятное атласное красное платье в пол, с белыми кружевами по краям и бантиком на шее. Беннетт, по её просьбе, надел красный костюм. Выделялись, действительно. Оба. Парень здесь самый младший – выпускной у девятиклассников в другой день, и он на него не пойдёт.
Всё прошло замечательно – и вальс, и торжественная часть, и дискотека, где двое друзей впервые проводили время только вдвоём – Эшли была со своим парнем, а друзей среди старшеклассников у Беннетта не было. Время близилось к ночи. Все расходились. Они пошли вместе. Как всегда, впрочем. Но сейчас что-то было не так. Подходя к дому Мишель, где они обычно далее шли в разные стороны, она остановила его.
– Беннетт.
Она звучала спокойно и резко.
– М-м-м? Отличный вече(р), я тоже так считаю! Было очень весело, – с обычным весельем произносил парень.
– . . .Беннетт.
Напряжённо звучали уже оба.
– И станцевали мы отлично. Скажи же? . .
– Беннетт, я завтра–. . .
Он перебил её.
– Подожди. Ну, ответь же. Хо(р)ошо же в(р)емя п(р)овели? П(р)авда?
– Да, хорошо. Да, я тоже так считаю. Всё – «да».
– Ну вот и замечательно. . .
Он заметно погрустнел, сам зная, что она скажет.
– Я завтра уезжаю.
– Я знаю, Мими. Я буду скучать.
Повисла тишина, нарушаемая только шумом сверчков и шелестом листьев. Мишель положила ему руки на плечо. Подошла ближе. Рука поползла выше, вплоть до щеки. В сумерках его лица почти не было видно, но она ощутила влагу на руке. Он плакал. Тихо, без всхлипов, но плакал. Немного приподняв голову, она приблизилась еще, и. . .
Их губы соприкоснулись. На секунду или две, всего. Беннетт обнял её, сжав так, словно она сейчас исчезнет. Захныкал.
– Я тоже буду по тебе скучать. И. . . это, – сказала она с легкой улыбкой, сделав паузу, – Так уж быть, в будущем, если будешь дальше меня любить, выйду за тебя замуж. Пока, Беннетт.
Нехотя, он отпустил её из своих рук. Ощущение такое, словно весь мир вокруг рухнул, оставив его здесь – в слезах и с сердцем, полным любви. Мишель убежала домой так быстро, что он не успел даже сказать «пока». Поцелуй. . . Это вообще по-настоящему? Или выдумка изнеможённого подросткового разума? В любом случае, её больше нет. Как минимум на три года. Он уже знал, что собирается делать.
Но способны ли вообще чувства оставаться теми же, спустя года?. .
Кёр-д’Аллен. 2023. Сентябрь.
Способны.
Эти два учебных года были самими сложными и тяжелыми. Без неё. И он думал о ней постоянно. Каждый день. Жизнь вокруг не прекратилась: Беннетт заводил друзей, знакомых, даже отношения, это было не сложно. Но внутри всегда зияла дыра. Бездонная пропасть, заполнить которую могла только она. Они не списывались, не общались. Не пересекались вообще. Контакт не угасал – он оборвался тогда резко и сразу. Но чувства-то нет. Вот, спустя два года, окончил школу, изрядно повеселившись на собственном выпускном, и на следующий же день поехал в тот же город, где должна была быть она. Он знал от её семьи – после первого курса бухгалтерского дела, обучение Мишель забросила. А на следующий год поступила в театральный, вслед за Виктором. Это было больше ей по душе. . . Беннетт тоже обожал это дело. Поэтому сомнений никаких.
Родители помогли купить жилье, и на этом их помощь закончилась. Работу найти здесь должно было быть не сложно. . . Он поступил. И вот, в первый учебный день, в коридоре приметил белую макушку, знакомую. . . Это, должно быть, сон. Она всё ещё красится в белый и всё ещё заплетает два хвоста. Это не сон. Это Мишель. Повзрослевшая. Даже лучше, чем раньше. Он остановился, просто глядя на неё. Секунд десять, не меньше. Она заметила его тоже, и, отвлекшись от разговора с одногруппницей, зависла. Это, должно быть, сон. Он всё ещё золотоволосый и всё ещё кучерявый. Это не сон. Это Беннетт. Дыхание сбилось.
Парень помахал рукой. Как раньше, с улыбкой, словно паузы в два с лишним года не было. Мишель, немного помедлив, сделала тоже самое. Затем подошла ближе.
– Ты издеваешься, да?
– Может быть немного.
– Беннетт.
– Это я.
– Ты невыносимый.
– Спасибо, Мими.
И это оскорбление лучше, чем слёзы и объятия. Оно говорило больше.
2024.
Время шло. Они снова сближались. Новый год справили вместе. Устроились в одно и то же кафе. Работали и учились бок о бок, устраивали ночёвки и прогулки. Он провожал её до дома после учёбы, хотя сам жил в другой стороне. Весь год шёл, размеренно возвращая их к состоянию «лучшие друзья». Она была более открыта, теперь. С тем, кто ждал тебя столько разве можно иначе? Впрочем, это ненадолго. В какой-то момент она стала снова холодной и недоверчивой. Заморозилась. Под самый конец 2024-го. Это было слишком резко, так что он сразу приметил, что что-то не так. Но никакие диалоги не помогали – как партизан, Мишель замалчивала свои мысли и подозрения. Как нечестно! Сама не против прочесть чужие мысли, а свои сказать – ни в коем случае.
. . .
И есть ли повод?
. . .
То, что ты вампир, Беннетт, ещё и мрачный, делает тебя опасным. Не для неё. Она же знает, что ты воспитанник Юваки, Бога Похоти, врага её отца. И знает, зачем ты на самом деле пытаешься с ней сдружиться. Шпион-дознаватель. Как мерзко!
2025. Февраль.
День рождения Беннетта они отпраздновали вместе. С началом нового года она стала мягче. Кажется, всё снова налаживается. Ходила с ним рядом, держала за руку чаще. Он был счастлив, приговаривая, что вот и отлично, что всё стало лучше. Прошёл месяц. Сидя у Беннетта в гостях, они разговаривали о чём-то отстранённом.
– Мне кажется, я н(р)авлюсь нашему п(р)еподавателю исто(р)ии.
– Ты всем учителям нравишься. Подлиза.
– Я не подлизываюсь.
– Да? Улыбаешься всем, глазками хлопаешь.
– . . . Я п(р)осто так общаюсь. Ты же сама знаешь, Мими!
– Я шучу.
. . .
– Как там Зиц? Твой отец.
Мишель замерла. Он никогда не спрашивал о её отце настолько прямо. Решил больше не скрывать свою шпионскую натуру?
. . .
Она не позволит ему навредить отцу. Не позволит донести Юваки хоть что-нибудь. Не позволит предателю находиться рядом. Это больше невыносимо.
. . .
Всё плывёт перед глазами. У неё. . . топор?
. . .
Это иррационально. Это просто эмоции.
. . .
Она бьёт его топором.
. . .
Но он не умирает от ударов – он вампир. У него внутри есть что-то, дающее ему жизнь. Дополнительный орган. Отец рассказывал.
. . .
Кровавое месиво. Беннетт даже не кричал. Это было. . . слишком неожиданно, чтобы кричать. И она бьёт дальше, стараясь добить то, что от него осталось.
. . .
Надела перчатки, чтобы не слышать его мыслей от касаний. Взяла в руки нож.
. . .
Его лицо. . . Красивое, веснушчатое лицо. Искривлено гримасой обиды, непонимания и боли. Он выглядит так невинно.
. . .
Предатель.
. . .
Она достаёт органы по очереди, стараясь найти что-то необычное. Тошнит от вида и запаха крови.
. . .
– Ми-ми. . .
– Заткнись, предатель.
– Je t’aime, Mimi*.
(*франц.: Я люблю тебя, Мими.)
. . .
Молчание.
. . .
Нашла.
Она наклоняется, нависая над ним.
– Не любишь, Беннетт.
И. . . целует его. Со слезами, которые наконец может себе позволить. Целует долго, теперь уже, протыкая злосчастный орган ножом.
Но поцелуй есть прикосновение. И сквозь него она слышит каждую мысль. Они обязаны быть следствием агонии и боли. Обязаны быть мыслями о собственном предательстве, но. . .
«Не люблю? Больше жизни люблю, Мими. Наверное, я в чём-то был не прав и заслужил это. Я так хочу, чтобы ты была счастливой. Ты такая красивая, что я забываю о боли. И губы твои мягкие. Жаль, что больше никогда этого не почувствую. Но смерть во время поцелуя с тобой, от твоих рук, для меня лучшая из всех. Я не успею извиниться вслух, моя милая Мими. Но если ты слышишь мои мысли – а я знаю, ты слышишь. Я люблю тебя эти семь лет. Я скучал. Я буду скучать, сгнивая во Мраке. Я не знаю, чем тебя так расстроил. Но прости меня, пожалуйста. Пусть моя жизнь будет достойной платой за твои слёзы. Мне так хотелось, чтобы ты стала моей. . . »
И затихли.
. . .
Холодеющее, кровоточащее тело на её руках.
. . .
Ни в чем не повинный Беннетт.
. . .
Её лучший друг, Беннетт.
. . .
Её Беннетт.
. . .
Отец её обманул.
. . .
Стоило просто всего один раз открыться и поговорить.
. . .
– Je t’aime aussi, Bennette.*
(*франц.: Я тоже люблю тебя, Беннетт.)
