Вкус жизни
Моя прабабушка Рита прожила долгую жизнь. Я хорошо её помню: прямую спину, которую не согнули ни годы, ни невзгоды, и всегда ясные, чуть насмешливые глаза. Она часто сидела у окна, перебирая старые пожелтевшие фотографии, и рассказывала о прошлом. Странное дело: о чём бы ни заходила речь – о любви, о потерях, о работе, – всё равно разговор упирался в еду. Но это была не просто еда. Это была сама история нашей семьи, отмеренная не датами в учебнике, а кусочками печенья, горьковатыми лепёшками из лебеды и наваристой похлебкой.
Свое детство в двадцатых годах прошлого века она вспоминала как хорошее, спокойное время. Странно, думал я, ведь принято считать то время голодным и страшным. Но прабабушка лишь загадочно улыбалась и поправляла кружевную салфетку. Поначалу, говорила она, её родители жили хорошо. Даже очень. Революция уже отгремела, но быт ещё не успел окончательно развалиться, и в их доме сохранялись осколки прежнего, дворянского мира.
Об этом происхождении вслух не говорили. Это была семейная тайна, которую прабабушка раскрыла, когда я случайно наткнулся на фотографию сурового мужчины в сюртуке. «Мой отец, твой прапрадед, — спокойно сказала она. – Дворянин, из ссыльных. Но ты об этом помалкивай, так, для памяти держи». Скрывали, прятали манеры, забывали правильную французскую речь. Прабабушка поступила уже в советскую школу, уроки часто проходили в нетопленных классах. Но желание получать знания делало все трудности незаметными, все ребята учились хорошо.
Несмотря на холод и необходимость прятать своё происхождение, в её ранних воспоминаниях оставался один вкус, одно блюдо, которое она пронесла через всю жизнь. Блюдо — воспоминание о благополучном детстве. Это был «Снег в лесу», как называла его её мать.
— В двадцатые годы, — рассказывала прабабушка, прикрывая глаза, — продукты ещё были. До отмены НЭПа мы не голодали, у нас оставались кое-какие запасы от прежней жизни. И матушка, моя мать, умела создавать из ничего десерт, который казался нам верхом роскоши.
Она описывала это так подробно, что у меня текли слюнки, хотя рецепт был до смешного прост. Бралось простое печенье — рассыпчатое, песочное. Мать прабабушки крошила его на крупные куски, вперемешку с ломкими, неровными осколками домашнего сахарного печенья. Затем горстями бросала лесные ягоды. В зависимости от сезона это могли быть сладкие ягоды лесной земляники или чуть горьковатая брусника, которую собирали осенью на болотах.
— А главным были сливки, — голос прабабушки Риты становился тихим и певучим. — Не крем, не масло, а свежие, густые холодные сливки с ледника. Их долго взбивали венчиком, без всяких миксеров, до такого состояния, что они держали форму, но всё ещё текли, если их зачерпнуть.
В широкую хрустальную креманку — ещё из той, старой, уцелевшей посуды — выкладывались слоями эти сокровища. Слой печенья, горсть ягод, снова печенье, и сверху — тяжелая белая шапка взбитых сливок.
— Мы ели это ложечкой, — прабабушка Рита всегда делала театральную паузу. — Маленькой серебряной ложечкой, которая пережила три обыска. В ней было дело. Не просто съесть тарелку, а именно смаковать. Прокладываешь ложкой путь сквозь облако сливок, чувствуешь хруст печенья, пропитанного соком, и зубы встречают кисло-сладкую ягоду… Это был десерт того времени, когда мы ещё верили, что всё наладится.
Я понимал, что для прабабушки это была не просто еда. Это был вкус беззаботности, вкус старого мира, который вот-вот должен был рухнуть.
Потом времена менялись, и еда менялась вместе с ними. Родителей Риты, моих прапрадедов, вскоре лишили избирательных прав, записали в «классово чуждые элементы». Над семьёй нависла угроза ареста, а то и ссылки. Чтобы спастись, они спешно собрали вещи и переехали из города Тобольска в маленькую деревню Усалка Ярковского района Тюменской области. Спрятались в самой глуши.
Жизнь в деревне поначалу показалась сносной. Мама прабабушки Риты устроилась учительницей в сельскую школу. Она получила образование еще до революции, в гимназии, имела обширные знания и вела сразу несколько предметов: русский язык, литературу, музыку и рисование. Денег почти не платили, зато у соседей можно было купить или выменять на услуги молоко, яйца, кусок мяса. Казалось, можно жить.
А потом началась война. И мир снова перевернулся с ног на голову. Всё продовольствие до последнего зёрнышка отправляли на фронт. Прабабушке Рите в 1941-м было всего шестнадцать лет, но из подростка она в один миг превратилась во взрослого колхозника. С утра до ночи в полях: полола, сажала, окучивала и до кровавых мозолей на ладонях копала картошку. Есть хотелось так, что темнело в глазах. Вот тогда-то и появились в их меню лепёшки из лебеды и крапивы, жмых и всё, что можно было пожевать. Спасали лес, ягоды и грибы.
«Самым лучшим лакомством, — вспоминала прабабушка, — была картошка». Если чудом удавалось раздобыть у соседей немного масла, тогда жарили золотистые, шкворчащие ломтики. Если масла не было — просто запекали картофелины в мундире в печи, а потом долго ели, макая в крупную серую соль, обжигая пальцы. Масло соседи давали маме прабабушки в благодарность: та после изнурительной работы в школе и в колхозе садилась и писала им письма на фронт или занималась грамотой с их детьми. И эта еде, которую давали, помогала семье выжить.
После войны зажили не то чтобы богато, но голод отступил. В деревню Усалка однажды приехал молодой, веселый водитель на полуторке — он привозил продукты в местный магазин. Звали водителя Миша. Он стал мужем прабабушки Риты, моим прадедом. С его появлением, как говорила бабушка, «в дом пришла мужская рука и сытая жизнь».
В память ей врезался совсем простой суп, который они ели тогда. Молодоженам выдавали талоны, иногда перепадала банка американской тушенки. На большую кастрюлю воды кидали картошки, а для навара и сытости вываливали туда заветную банку. Чтоб было гуще и веселее, ели с черным хлебом. Эта простая и незамысловатая еда была для прабабушки вкуснее любых разносолов, ведь это была еда мирного времени и начала их любви.
Прабабушка Рита часто говорила мне, сидя за столом, уставленным современными вкусностями: «Ты посмотри, сколько сейчас еды. Много, всякой разной, красивой, очень вкусной. Вы даже не помните, что ели вчера, на прошлой неделе, а уж тем более год назад. Вы пресытились, забываете вкус». А потом она брала меня за руку, и рука у неё была сухая и горячая, как та самая печеная картошка. «Но запомни, внучек: рецепт жизни состоит не в том, что ты ешь. А в том, что ты из себя представляешь, какой ты человек. Можно есть серебряной ложкой печенье со сливками и быть подлецом, а можно разделить последнюю картофелину, запеченную в золе, и остаться человеком с большой буквы. Вот и весь рецепт».
Я запомнил. И теперь, когда вижу красиво накрытый стол, я всегда думаю о ней. О кусочке печенья в вазочке, о горькой лебеде в войну и о банке тушенки, которая была символом счастья. Я помню вкус её воспоминаний. И стараюсь быть человеком.
Прабабушки Риты не стало несколько лет назад. А на днях, разбирая старую кухонную утварь, я нашел ту самую ложечку — потемневшую, с вензелем, который когда-то пытались стереть кислотой. Я не удержался. Пошел в магазин, купил самого рассыпчатого печенья, замороженной черники и самых жирных сливок. Взбивал долго, пока не заболела рука.
Я не стал искать хрустальную креманку, взял просто чайную чашку. Сделал слой, второй, залил белой пеной. Зачерпнул эту нехитрую конструкцию ложкой своего прапрадеда. Закрыл глаза. И вдруг понял, что имела в виду прабабушка. Это был не просто десерт. Это был вкус времени, которое никому не подвластно, пока жива память. Я сидел и медленно смаковал, чувствуя, как тают на языке сливки, и представлял, как прабабушка Рита звонко смеется где-то там, в своей юности, еще не зная, какую долгую и сложную жизнь ей предстоит прожить.
