Как-то был я в Эрмитаже, видел вазу семидесяти лет.
С ней в «гляделки» играл, поодаль стоя,
Самый обычный дед.
Старичок, уже видно, в возрасте:
И морщины, и седина…
Только взгляд был такой тёплый-тёплый,
Словно нет в мире этом зла.
Что-то мялся он неуверенно,
Никому ничего говоря,
Улыбался наивно и дельно,
Только в вазы глядел отраженьице,
Словно видел в сей вазе себя.
Я, по воле любопытства,
Подошёл к нему, спрося,
От чего ж так он в вазу смотрится,
Неужто, любуясь с себя?
Старичок так весь в миг засветился
Заискрились тот час глаза,
И по воле случая подвернувшегося,
Стал вещать мне рассказ от себя.
« — Эта ваза — моя ровесница.
Семидесятый нам завтра год.
Я встречал её ещё в дальнем детстве,
Как сейчас помню:
Любовался изорами и вон тем забавным на ручке крендельком.
Жизнь мутузила нас не по-детски:
То бросала, то собирала вновь.
Но осколков мелких наших, от слепости,
Не завидела. Клеила вскользь.
Годы шли, а мы с вазой взрослели,
Через смерти, войну проходя,
Через холод и боль,
Чрез возмездие,
Возрождение с пепла,
Репрессии,
Зарождение моды,
Восходы, заходы,
Закаты и зори,
Бури и вьюги,
Народоволнения,
Их подавления,
Самые разные их продолжения,
Рассвет пятилеток,
Их пик и закрутка,
Множество смешных и не очень-то шуток…
Невесомо рука об руку с ней мы прошли.
Шли года и стиралась на вазе краска,
Трескались крендельки.
Шли года и старел я,
Стирались юности с лица штрихи..
Шли года и мы взрослели.
И старели, и бледнели,
Кучу лиц перевидя,
Пришли к мнению, что, да!
Тело истлеет, но душа
Та, что искусным мастером выкована,
Будет жить. Оставь же лишь,
Очерк иль поэму — штрих,
Лишь бы было что на свете,
Что творилось твоею рукой,
Лишь бы знал кто в этом свете,
Что жил ты, ни кто иной. »
Стрепеннувшись, потянувшись
Дед смущённо прощебетал:
«— вы простите мне рассказы эти,
Просто знайте, не кто я…
Просто знайте, что на свете
Нет важнее, чем себя. »
И ушёл, оставив дымкой
Мне в раздумья тему сего.
И ушёл в раздумья эти,
Я, зачем-то, с головой.
Стал и в окна муравейников,
Проходя по дом, смотреть,
Стал подмечать детали тех да этих,
Каких не подмечал ранее за отсутствием интереса до сей новизны.
Те мальчишки, летом в зиму играя,
Искренне смеялись, сил не тая;
Те подростки, без билетов, в скитаньях,
Через окно автобуса — и в бега.
Мальчик шрам имел огромный,
Юноша — сапог бездонный,
Но глаза их так сияли,
Будто пели, будто кричали
Жизни краски замечали
И в эмоциях им отвечали.
Девушка, встреченная в библиотеке,
Полы пальто порою поправляла,
От книги взгляд не отдаляла
И раф свой на миндальном грациозно попивала.
Кудрявый парень с дырявым носком
На скейте нёсся без оглядки,
Прожигая взглядом своим косые прохожих.
Он впечатался лбом в забор.
Дальше сюжет развернул уже я,
В голове своей, ибо от туда ушёл
И, о боже, как поражен оказался я:
Сколько ей выдумать можно!
Развитие сюжета ты, как автор, разворачиваешь на свой вкус
И вправе так всё поворачивать,
Как приказывает тебе текущий трезвости градус.
Так вправе всё переворачивать,
Как никому б иному не пришло на ум.
Ох…
Эти горы, эти реки
Эти поля, луга, бескрайние края
Сколько всего тая,
Столько в себе пряча…
Набухнет. Набухнет голова,
Коли пытаться все разупрячить.
И неизвестное известным,
Стало быть, явиться может,
А что известно в неизвестное,
Если подумать, обратиться может.
