К концу улицы Маяковского стоял второй дом Варвары Филипповны – четвертая елецкая школа. Вот только прежний гам на улице заменили душераздирающие немецкие возгласы, уроки – выживание оставшихся бойцов в санпункте, чтение и арифметику – фронтовые сводки и подсчет скончавшихся…
Их осталось тридцать три бойца… Они не узнали и жизни, а уже грозной судьбой были повалены на ледяной пол беспросветного школьного подвала в лютом декабре 41-го. Он стал для них одновременно и спасительным убежищем, и коварной ловушкой, ведь не всем повезло выбраться из Ельца до того, как в промозглом от военных реалий ноябре немецкие гадины ступили грязными сапогами на невинную липецкую землю, которая под своими снегами теперь укутывала наспех закопанные четвероклассниками винтовки.
Для всех них она стала Варенькой, вбирающая в себя образ идеальной матери, жены, медицинской сестрички… А она всего лишь была учителем, сама потерявшая мужа и оставшаяся с дочерью на руках. Но денно и нощно она обходила подвал: кого кормила свежей похлебкой с ложки, кому растирала одеревенелые ноги, кого бережно перевязывала…
— 13-ю армию обошла, положение остается трудным, — докладывала Варвара Филипповна относительно бодрому командиру полка.
— Варвара, Вы нас простите… — донесся из-за угла дрожавший голос политрука Михаила Ивановича на твердый отчет учительницы. Он пытался привстать, подобрать нужные слова, но лишь своей опухшей рукой отодвигал керосинку, чтоб Варвара Филипповна не заметила его стыдливых слез.
«Разведка» и «слобода Аргаман» – вот что они ясно прочитали друг в друге в этом полумраке… Она не знала, что с собой сделает, если не отправится добывать сведения об обстановке. Потому, судорожно кивая, она обратно усадила политрука. «Я оборонял Знаменский… Даст Бог, сбережет и Он нас теперь… Слышите?» – расслышала она от него и снова утвердительно кивнула.
Тяжелой поступью она пошла вдоль подвала на выход, окинув мокрыми глазами ряды еле поднимающихся от стонов в районе грудины шинелей. В слободе добрых вестей не было. А на обратном пути, взяв воды у Быстрой Сосны, она в ужасе завидела приближающихся к школе фашистов.
— Беда только впереди! — донесла она командиру, в дурмане добежав до своих. — Я вас…перепрячу, слышите?! — заголосила она.
Она сама не знала, что дало ей столько бравых сил для того, чтобы так лихо, почти на себе, перенести на чердак слабых-преслабых бойцов.
— Я буду бояться за вас…и буду молиться, — помаячила изможденная Варвара Филипповна, заставляя свои непослушные руки неслышно запереть обветшалую дверь, которую в случае чего можно было запросто открыть.
— Рус сольдат сдесь? — на ломаном русском завопил на Варвару нескладный длиннорукий немец из котельни.
— Нет! — ответила она твердо. Она не боялась — яростно смотрела глаза в глаза фашистскому мерзавцу и не подумала уклониться от его внезапно замахнувшейся руки. Теперь ее тонкую кожу подмороженного лица обрамляла не только грубая седина тусклых волос, но и алеющий, мертвенно пульсирующий ушиб на правой впалой щеке. Мужицкая же немецкая ненависть на холодное бесчувствие истощенной Варвары выросла до угроз расстрела. Она же продолжала стоять как ни в чем не бывало и яростно смотреть в глаза врагу. Далее фашисты заразили всю елецкую школу своим выматывающим воем автоматов и беспрестанным гомоном. Но они так и не дошли до чердака…
Не дошли они и еще целых три раза, встречая и проклиная каждый раз стоическую Варвару Филипповну. А между «вражьими набегами» она все также продолжала греть воду, размачивать сухари и на случай побега доставать штатскую одежду.
Через несколько дней, в ночь на 9-е декабря, послышались они – нет, не очередные немецкие крысы, а русские войска, наши храбрейшие бойцы.
Варвара Филипповна что было мочи побежала на обомшелый от инея чердак, наспех отворила дверь и в полной тьме, не сумев от радости зажечь коптилку, охрипши закричала: «Свобода! Мы свободны!..». Ее мысль рвалась, язык в дурмане заплетался, глаза краснели от горячих слез. Бойцы, во многом поправившиеся за эту неделю, набросились на Варвару Филипповну и умоляли простить их, что ее, такую хрупкую, незаслуженно отпускали в логово зверя.
— Я боялась за вас. Это вы меня спасли и ваша молитва! — доверчиво, по-девичьи тепло она бормотала, уткнувшись больной щекой к груди политрука уже на улице. Это было так сердечно, будто она и не прожила больше четырех десятков лет и не спасла целую армию солдат от крысиных фашистских гадин…
— Это Он нас спас! — бросил Михаил Иванович взгляд в сторону Знаменского. — Пора нам, Варенька! Буду беречь память о Вас и об Ельце… — крепко обнимал он ее за плечи и целовал в макушку.
— А я о вас… — она подняла глаза и в последний раз взглянула на его по-детски каштановую челку и янтарные глаза, которые светились не только любовью к ней, но и к русской женщине, своей Родине. — Кто знает, что нас дальше ждет? — добавила она, а после поцеловала Михаила в лоб.
А впереди была снова война и хранившая ее в ночи молитва за 13-ю армию, наказанная Михаилом Ивановичем в грозном 41-м. А они, окрепшие воины, всё засылали ее беспрестанными письмами. Ее, хрупкую учительницу Ляшкову Варвару Филипповну, ставшую для них матерью, сестрой, военврачом…
