Холодный искусственный свет. Стены впитали в себя грязь и мелкую живность, от их вида ноет внутри, руки чешутся содрать эту «живую» кожу. Чудится, что вот из-за угла выйдет мать. От этого хочется только побыстрее уйти из этой чёрствой потухшей квартиры — но некуда. В этом мире не найдется такого места, в котором я буду чувствовать себя в безопасности. Все хотят только воспользоваться тобой. В такие моменты они надевают доброжелательную маску, после извлечения выгоды — безразличную. Все застряли в дешёвом спектакле.
Я завязываю шнурки. В тишине — звон ключей. Кто-то открывает дверь.
— Не успел…
По коже — покалывающий холод. Сердце ухает вниз, заставляя ступни пульсировать и чесаться.
Тень суетливо проносится в квартиру. Сквозняком проходит мороз. Один взгляд василиска — и я бетонная фигура.
— Сашенька, это ты куда намылился?
В голове — тревожный беспорядок, ступор.
— Скоро должен прийти Дима. Ах, Саша, я же просила тебя убраться! Сколько времени прошло — ничего не меняется.
Голова горит, кровь переливается и бурлит. Хочется взорваться на месте, тяжесть в лёгких заставляет шипеть, как чайник.
— Дима, Женя… а потом кто? Ты дома почти не бываешь. Почему думаешь, что здесь ещё живёшь?
Молчание — густое, липкое. Прозрачное пятно, закончив немой обход, возвращается в коридор. Вмиг становится резким, колючим — изучает добычу хитрым взглядом.
На миг она исчезает. Не успеваю опомниться — дышат в спину, по плечу пробегает таракан.
— Сашенька, я смотрю, ты совсем соскучился. Да? Тяжело тебе без меня, солнце. Но ничего, поверь, всему есть объяснение. Я присматривалась к Димке. Он заботливый, при деньгах, с ним у нас будет всё. Неужели тебе нравится эта трущоба? Здесь невозможно находиться! Я устала от нищеты, живём на последние гроши…
— На последние гроши? А как же вычурные платья-однодневки, что заняли целый шкаф и висят выдохнувшимися, сухими шкурками.
— Он будет через десять минут!
— А ты не думала, каково мне? Это я устал от тебя. Ты была с кем угодно, но не со мной. Я — твоя подушка безопасности. Ты не задумывалась, почему никто не сделал тебе предложение? С тобой быть невыносимо.
Я сдираю куртку с крючка, рвусь к выходу — в руку вцепляются со всей силы. Дрожащая хватка. Я так близко, но одновременно далеко: весь страх и отвращение — на запястье, которое будто разъедает кислота.
Мои слова ошпаривают тень. Она принимает истинную форму: болотная кикимора. Доброжелательной маски больше нет. Дрожащие, истеричные всхлипы раздаются по всей прихожей. Она тащит во гниющую тьму, в вязкое болото — лишь бы не дать выбраться.
— Нет, Сашенька… это не так… зачем… почему ты так говоришь? Ты не хочешь оставить меня одну? Ты не можешь поступить так же, как твой отец!
Тело предательски трясёт. В глазах всё расплывается. Мурашки и жар одновременно. Но я проговариваю: её цель — подавить волю. Не допущу. В этот раз я сильнее.
Рывок. Грохот. Запах холода, сырости, свежести с пылью. Боль смешивается со свободой.
Дверь захлопывается с треском — сыплется штукатурка. Словно вместе с ней рассыпается прошлая реальность. Позади остаётся только плач разлитой тёмной лужи на полу.
Нет моей ноги там больше. Я сам себе это говорю. Мне не нужны другие сценарии.
Моросит. Уже стемнело. Я правильно поступил? Крупинки воды жгут огненное лицо. В тумане — силуэты теней, вечно спешащих или делающих вид, что заняты.
Правда ли мать искала выход? Нет — своего. Нашла кого-то полезного, теперь всё рухнет, она сбежит. Не меняется. Это был предлог, как обычно. Очередной собутыльник.
Леденящий ветер бьёт в лицо, щёки раздирает. В душе — так же. Хочется думать, что это бытовая ссора, и я вернусь. С каждым шагом готов развернуться, пойти обратно, в стрёмный, но привычный мир. Нельзя. Почему, когда я мечтал съехать, я не чувствую свободы? Только пустоту, из которой хочется реветь.
Вижу Лёху.
— Здарова, Сань! Что кислый?
— Это что за корыто? Ты не объяснил.
— Сейчас довыделываешься — пешком до своей хаты пойдёшь.
— Так откуда?
— Мои новые знакомые подогнали. Позже расскажу. Поверь, они крутые.
— Лёха, ты когда в дурную компанию влез?
— Садись.
Окраина города, противоположная сторона от прошлого дома.
— Сань, о чём задумался? С мамкой опять поссорился? У меня другой вопрос: ты на что жить будешь?
— На работу устроюсь.
— Ты не ответил.
— Что прицепился… Ну да, поссорился. А как с ней иначе? То пропадает на неделю, то мужиков приводит. Я устал, Лёша.
— Ладно, не парься. Уладится.
— Ага.
Неловкая тишина. Безысходность, воздух стал плотней. Пахнет выхлопами.
— Ну и влипли, Сань. Авария, похоже.
Недовольные гудки, толпа. Раздражает.
— На этой неделе познакомился с парнями в парке. Попросили сфоткать — так и понеслось.
Спокойный голос друга расслабляет. Я закрываю глаза.
Очнулся уже у своей двери. Во рту — кислый привкус, сухо, как в пустыне. Помню только недовольное бурчание Лёши.
Сонный, уставший, захожу. Ключи просто вручили — что здесь и как, предстоит узнать. Ничего не хочу. Только воды и спать.
За окном темно. На мебели — серебряный блеск. Тишина. Потом первый будильник.
Я вскакиваю, будто ошпаренный кипятком — но это соседи со своей дрелью хотят просверлить в нём дыру. Дышать. Тяжело. Сердце. Рука беспорядочно тычет в телефон, чтобы выключить трезвон.
Вдох. Выдох.
Совсем обессиленный, я падаю в кровать, словно в гроб. Всё тело мокрое, холодное, отдающее мертвечиной. Ноет и чешется изнутри — будто под кожей уже идёт тихое разложение. Потный, грязный, валяюсь в своей луже. Лицо опухшее. Я плакал?
Трясёт. Собеседование. Работа. Тело перестаёт слушаться — скованность, будто связали. Любимое утро понедельника.
Растекаюсь по кровати бесформенной лужей. Глаза слипаются, отвращение к этому дню — комом в горле. Сознание покидает.
Звонок в дверь. Бешеное дребезжание.
— Да кто там?
Встаю. Стены давят, ничего не видно, спотыкаюсь. Приближаюсь к двери. Из-за дверей — вольный, скрипящий женский голос.
Мать?
Паралич. Не могу шевельнуться. С кем она говорит? Кто-то ещё? Хотят повязать? Как вычислили?
Глаз дёргается, лицо кривится. Смех — сумасшедший, истеричный, пропитанный безысходностью.
— Поговорить пришла? Да? Знакомить с муженьком решила? Зачем же ещё приходить без приглашения?
За дверью грохот:
— Алё, Саша, ты жив?! У тебя собеседование через полчаса! Не говори, что проспал — я знаю, ты проснулся. Давай скорее! Безответственный, как тебя земля носит?
— Лёша?
Облегчение. Потом срыв.
— Козёл!
Дверь с треском открывается.
— Ты чего орёшь, дурной? Я чуть этот мир не покинул! Ты с кем говорил?
— Саша, ты обалдел?
— Извини, вырвалось. Так с кем? Или почудилось?
— Ни с кем. Ты совсем свихнулся? Собирайся, время идёт.
Пасмурно, моросит. Серая, мрачная, пропитанная пылью и грязью. Четырнадцатый этаж. Лифт. Толпа со смазанными, потерянными лицами — в крошечной железной будке тесно и душно.
— Выйдите! Подождите! На шестой!
Никто никого не слушает. В этом гуле не слышу своего этажа.
Лифт дрожит и скрипит. Моё терпение кончается на третьей остановке. Выхожу. Не знаю на какой. Иду по пустой, крошащейся лестнице. Каждая ступенька — боль в висках. Два этажа растянулись на десять.
По периметру двери, одинаковые, выцветшие. Муравейник, где все ненавидят друг друга. Слышны только собственные шаги — глухие, как выстрелы, оставляющие хлипкий влажный след.
Рассматриваю коридор. Натыкаюсь на него. Жирная свинья, по-другому не скажешь. Мужчина выходит боком, подбирая складки. Думаю: если б расстрелять его из пистолета — ни царапины. Пули утонут в его сале.
Краснолицый, с ехидной улыбкой, замечает меня, прижмуривается.
— Так это вы, наш будущий работничек?
— С чего вы решили?
— А к кому же ещё? На этом этаже никого нет. Проследуйте за мной.
Его добродушие скручивает изнутри. Мерзкий, слащавый, самоуверенный. Причмокивает. Бросает в дрожь.
Идёт медленно, как дед. В кабинете пахнет лекарствами — будто в больнице. Время тянется неимоверно. Читает договор, потом повторяет одно и то же. Хочется уйти. Ещё чай решил устроить. Судорожно достаёт конфету и жадно глотает. Приходит в себя. Зависимость.
Подписываю. Обратного пути нет. Начало конца.
Долго собирают, задержка. Бегу — чуть не падаю. На месте никто не открывает. Трясёт.
Из соседней двери высовывается бабка:
— Это я заказала. Эй, улитка! Бестолковая молодёжь.
Перепутал дверь. Отдаю пакет. Дверь захлопывается. Стою. Внутри пустота и обида.
Потом я привык. Даже к одежде, которая скрывает всё лицо, превращая в массу. Каждый день — день сурка. Пункт выдачи, адреса, руки из-за дверей. Перестал замечать лица, запоминать дорогу. Клиенты не показываются — только руки. Работа мечты для того, кто хочет исчезнуть.
Один раз застал босса за уколом в живот. Начальник под веществами — что может быть лучше?
Новая квартира так и не стала домом. Перевалочный пункт. Вставать всё тяжелее. Смысла нет. Но есть аренда. Сколько прошло — не считал. Месяц? Два?
Очередной заказ. Иду как зомби, мозг отключён. Что-то предвещает, но не понимаю что. Отдаю пакет. Меня хватают за руку. Хватка сухая, немощная. Оборачиваюсь.
— Подождите, умоляю.
Женщина сейчас заплачет. Бледная, сухая, давно не выходила из дома. Лица не вижу — все лица слились в одно.
— Я отвратительна, никудышная мать, знаю. Но вы — моя последняя надежда. Сын пропал. Ушёл. Один не протянет. Может, видели его? Заказывал что-то? Дайте знать.
Протягивает листок.
— Здесь мой номер. Если найдёте — всё отдам. Верните мне его. Я живу только ради этого.
Руки трясутся. Говорит с отчаянием, жадно, боясь, что вырвусь.
Жалкое зрелище. Но сердце сжимается. Я не помню, когда в последний раз чувствовал хоть что-то. Сжалось — как резиновая игрушка в руке ребёнка.
Беру бумажку. Киваю. Почти бегу вниз по лестнице — ещё секунда, и эмоции возьмут верх.
Её голос не выходит из головы.
Возле двери кто-то стоит.
— Лёша?
— Привет. Я думал, ты уже нежилец. На сообщения не отвечаешь.
Молча запускаю. Садимся.
— Выглядишь как живой труп.
— Устал. Давай перенесём.
— Ты всегда такой: усталый, немощный. Тряпка.
— Никого я не строю.
В руках — бумажка клиентки.
— А как же? Самый несчастный, брошенный, никому не нужный. А мог бы быть счастлив. Ты сам принял эту роль.
— Прикопался. Мир против меня. Ещё и ты.
— Я помочь хочу.
— Мне не нужна помощь.
Может, и нужна, но не могу признать. Не смотрю в глаза.
— Ты жив, потому что я здесь.
Лёша вырывает бумажку. Тишина. Только нога стучит об пол.
— Ты ненавидишь всех, называешь актёрами… А сам?
Я перестаю дышать.
— Ты правда не видишь?
Лёша уже не кричит. Голос глухой, усталый.
— Мать звонит мне каждую ночь. Рыдает. А ты даже не подумал о ней. Дура, не умеет любить. Но старалась. Для тебя.
Я молчу.
— Ты не тот Саша, которого я знал.
Лёша идёт к двери.
— Не могу на это смотреть.
Дверь закрывается.
Я сползаю на пол. Хочу зарыдать — не могу. Так и лежу до утра.
Не спал. Всю ночь переосмысливал. Больно ударили слова Лёши. Недоумок. Докажу, что неправ.
На полу — тот самый листок. Разворачиваю. Фотография. Мальчишка лет двенадцати. Щуплый, с испуганными глазами. Номер внизу. Мамин.
Нужно собраться. Не тряпка. Забежать купить булку.
Очередь. Как же это раздражает. Номер. Не хочу об этом думать. Холодно. Мама… Не сейчас. Я готов разрыдаться. Я поступил правильно. Другого выхода не было.
Моя очередь. Передо мной забрали последнюю. Выбегаю. Веки влажные, виски стреляют. Та женщина. Я вообще кому-то нужен? Устал от себя.
Забежать к боссу. Не хочу. Но нет выбора — или есть? Замираю у двери. Иду.
— О, Александр, добрый день!
— Здравствуйте.
— Сегодня особенный день. Понимаете?
— Зачем позвали?
Мнёт бумажку, смотрит в сторону.
— Задание. Личное.
— Что надо?
Вручает аккуратный, тяжёлый пакет и цветы.
— Передайте.
— Это вашей жене?
— Не задавай вопросов.
Открывает женщина в халате. Пахнет пирогами — свежими, сладкими.
— Вам что-то нужно?
— Это от Василия Владимировича.
— Как я сразу не поняла! Дурочка.
— Мама, мама, это дядя!
— Подожди, солнце. Ох, Вася… Братик мой… Вы на него работаете?
— Да.
— Передайте, что не стоило. Он еле концы сводит. Я смотрела, сколько инсулин стоит. Совсем о себе не заботится. Вы присматривайте за ним. Спасибо передайте. И вам спасибо.
Впервые за долгое время — что-то тёплое, искреннее. Простая сестра, у которой день рождения. Не обманули глаза.
Не знаю, как шёл. Ноги довели до парка. Стыдно. Какой же я дурак. Неужели так заблуждался?
Сажусь на мокрую лавочку. Всё равно. Дождь смывает грязь. Больше всего хочется увидеть Лёшу.
Набираю сообщение: «Привет. Я всё понял. Приходи в центральный парк, если сможешь».
Ответ: «уже еду».
Руки трясутся — не от холода. Может, зря? Может, развернуться? Ноги не слушаются.
Я сижу на мокрой лавочке. Дождь перестал. В парке никого. Жду.
Лёша выходит из-за деревьев. Не спеша, как будто даёт мне время передумать. Останавливается в трёх шагах.
— Говори.
— Я не знаю, с чего начать.
— Начни с того, почему ты сбежал от матери, а теперь ищешь меня.
— Потому что я… — голос садится. — Я получил заказ от женщины, которая искала сына. Она дала мне фотографию. Посмотри.
Лёша молчит. Смотрит на меня. Потом на фотографию. Садится рядом. Вздохнул.
— И что ты теперь хочешь?
— Я не знаю.
— Знаешь.
Пауза. Долгая.
— Я хочу вернуться, — говорю. И слышу это впервые. — Не жить с ней. Но сказать. Что я… что я не пропал. Что я живу.
Лёша кивает.
— Тогда поехали.
Он встаёт, протягивает руку. Я смотрю на неё. Потом беру.
Встаю. Ноги слушаются. В парке тихо, только ветер.
Где-то далеко — город. Всё тот же. Но я, кажется, перестал быть тенью.
Мы идём к машине. Лёша молчит. Я молчу.
