Пестрят новизной наши больницы. Давно уже узкие серенькие коридоры сменились широкими и большими. Давно свет жёлтеньких блёклых ламп погас, и их место заняли плоские белые таблеточки, скромно теряющиеся на тщательно выкрашенном потолке и при этом ни в чём не уступающие по яркости прожекторам. Теперь со всей ответственностью отделаны стены, со всей внимательностью выложен плиткой пол. Теперь по всем правилам расположены кабинеты, с учётом анатомий установлены кресла, даже коридорные растения и те подобраны так, чтобы непременно облагораживать место и очищать воздух по всем международно установленным нормам.
Наши молодые врачи, получили возможность работать с новым оборудованием. Они знают больше, они будут лучше, только дать им время набраться опыта и медицина поднимется на новую ступень эволюции. Сколько новых придумано тестов, сколько создано лекарств! Теперь умереть от гриппа стало гораздо сложнее и практически невозможно при своевременном лечении! Какое прекрасное нам выпало время и сколько таких времен обеспечит нам медицина.
Всё теперь у нас новое: новые врачи, новые больницы, новые методы лечения, даже болезни и те у нас тоже новые. Всё движется вперёд, всё безвозвратно меняется и только пациенты наши остаются прежними.
Впрочем, они возможно тоже меняются, уступая тенденциям мира. Они открываются проще, они проще идут за помощью, но всё же их простое человеческое остаётся прежним. Всегда будут те, кто отчаянно хочет жить и те, кто давно смирился со смертью, те, кто готов бороться, зубами вгрызаясь в спасение, и те, кто бороться устал. Всё также кто-то приходит за правдой, а кто-то услышать подтверждение собственной лжи, но каждый из них в больницах ищет надежду, что всё это когда-нибудь закончится, для кого-то с победой болезни, для кого-то с победой над ней.
Единственное, что также как и пациенты остаётся неизменным это, пожалуй, категорически неудобные лавочки, выставленные у кабинетов врачей с расчётом на долгое ожидание. Может никто и не думал, что с новой системой записей, они вообще кому-то пригодятся, разве что если поставить сумку или присесть поправить туфлю, но в неверности этой мысли Валентина Сергеевна убедилась сама. Вот уже целый месяц, в коридоре то одного медицинского центра, то другого, эта бедная старушка испытывала на себе несовершенства мебельной инженерии. Сначала изнурительно ожидала приёма, сместив бремя своего незначительного веса на холодную стену, затем также ждала после приёма, когда дочка переговорит с врачом, задав несколько вопросов «без посторонних ушей». А это, если ещё не вспоминать о том, что и в кабинете она тоже постоянно ждала, то вопросов, то осмотра, то каких-то совершенно не понятных для неё процедур. И всё это гораздо сильнее подрывало её хрупкое здоровье, чем утешали положительные заверения врачей.
Валентину Сергеевну их слова уже не волновали, если бы решала она, то все эти коридоры и кабинеты давно остались бы в прошлом. Но пришла она сюда не сама и говорила с врачами не она, и спорила, и задавала вопросы всё тоже не она, это делала дочка, а без дочки Валентина Сергеевна уйти не могла.
Сегодня ждать пришлось как-то особенно тяжело, сначала выдалась долгая поездка в пробках столичных дорог, затем вышла какая-то заминка на стойке регистрации, после почти час старушка ожидала приёма, вытерпела сам приём и вот, теперь отчего-то неестественно долго ждала разговора Наташи с врачом.
По коридору сновали люди. Весь день, из одного кабинета в другой. Чаще, конечно, это были больные, как-то неспешно и нервно, они шли по вымытой плитке, вчитываясь в каждую вывеску, ловя взглядом напряженные взгляды других. Они что-то искали потерянные. Нет, это что-то нельзя было потрогать руками, это что-то нельзя было просто дать. Какой-то ответ, какой-то путь, выход — вот что они искали, среди чужих взглядов, среди номеров кабинетов и надписей, призывающих мыть руки перед едой.
Валентине Сергеевне нравилось встречать этих людей. Они приходили с улицы и на своих тоненьких кофточках, на ботинках, на тканевых и кожаных сумочках приносили запах весны. Как он пьянил, как звал к себе на улицу и тут же бедный растворялся в холодных тонах лекарств и стойкой парфюмерии! Как хотелось туда, навстречу солнышку, к птицам, едва распустившимся цветам. Как хотелось, снова коснуться тёплой земли, почувствовать запах влаги и встать на коленях в траву, как в детстве, чтобы она щекотала тебя. Там, было всё настоящим, там, а не здесь.
Никогда Валентина Сергеевна не была до этого в столице и сейчас всё, что она о ней знала, было увидено из окон больниц и машин. Не хотелось быть здесь, в холодных стенах, хотелось домой, в цветущую провинцию, там, где была своя квартирка, где семья ждала их каждую минуту, где была история, была вся её жизнь, вот куда действительно хотелось.
Валентине Сергеевне всё было уже давно известно, её ничего не пугало. Услышав месяц назад свой приговор, она себе сказала: «Значит, так и нужно», да-да, так и сказала «Значит, так и нужно». Врачи ей давали год, разве этого было не достаточно? Ей вот-вот должно было исполниться 80, за плечами была целая жизнь. Это, конечно, было не то, что ей представлялось в молодости. Как и каждому человеку, ей когда-то казалось, что она проживёт, по крайней мере, до ста. Но сейчас, спустя тысячи истекших часов, она видела всё иначе.
Своего мужа она похоронила в 52, школьные подруги ушли рано, (старшей из них было 67), да и коллеги по работе редели с каждым днём, не зря же им когда-то давали молоко за вредность. Жизнью она была своей довольна, внуков дождалась, даже правнуков было целых двое, так что в этом смысле ей жаловаться не приходилось. Ну, не увидит она, как в родном городке достроят мост через реку, не узнает, с какими оценками получит диплом младшая внучка, может даже не задует ещё раз свечу на своём именинном торте. Да и пусть, всего ведь в жизни не успеешь. Это скорее было просто досадно, но не было тем, что действительно волновало Валентину Сергеевну.
О смерти знает каждый человек и то, что она когда-то настанет, единственное, на что можно положиться. Валентина Сергеевна судила так: долго жить ей всё равно не суждено, болезнь возьмёт своё, а вот деньги потраченные дочкой на лечение ей уже не вернуться. Кому как не старой опытной женщине, было знать, что это были не просто «деньги», за ними стояла жизнь. Сорок лет своей честной работы, Наталья Васильевна откладывала по копеечке в свою деревянную резную шкатулку и отставляла на шкаф, как запас неприкосновенный. Зачем – это оставалось в секрете, и только маме удалось узнать, что она откладывает себе на старость. Маленькая мечта поехать в горы и посетить несколько лучших музеев страны, так мало, так мало! И неужели этому не суждено было сбыться? Всю жизнь Наталья Васильевна отдала сначала мужу, потом детям, внукам и лишь, полгода как, выйдя на пенсию, могла наконец-то позволить себе «пожить» и вот такая напасть!
Валентина Сергеевна знала, что дочка отдаст для неё всё, она уже отдавала всё, всю себя на этих врачей, на эти поездки. В местной поликлинике сказали, что надежды и вовсе нет, в областной отправили в столицу для решения этого сложного вопроса. В столице же называли достаточно маленькие сроки, и Наталья Васильевна всё нем могла с этим смириться. Она оставляла маму в коридоре, а сама подолгу спорила с врачами, тем самым будто торгуясь со смертью.
Из всех медицинских центров, где они были, здесь давали самые обнадёживающие обещания. И всё-таки, как ни заманчиво было предложение, это всё казалось не тем.
— Вы обещаете два года, – сказала Наталья Васильевна, сидя в кресле напротив врача. – Но современная медицина гарантирует от 5 до 10 лет жизни. Почему сроки так малы?
Она держалась спокойно, но глаза выдавали глубокую печаль. Плечи беспомощно опустились, на лицо легла печать усталости и всё же какая-то внутренняя тревога не давала закончить разговор.
— Вы должны понимать, – спокойно отвечал доктор, опираясь локтями на стол. – Всё зависит от случая. У вашей мамы помимо основной болезни имеются много сопутствующих. По опыту говоря, есть все шансы, что они обостряться и ещё не известно, что первым заберёт её жизнь. Но даже если состояние не усугубится, стадия болезни и её тип не дают нам возможности гарантировать больше…
Он смотрел ей в глаза, говорил мягко и тихо, но взгляд выдавал безучастность, это был сегодня не первый его такой разговор. Он отвечал, но думал уже о другом, потирая уставшую от очков переносицу. Для него жизнь продолжалась.
— Значит два года? – глухо повторила Наталья Васильевна.
— Может чуть больше, – кивнул доктор, – всё зависит от настроя пациентки.
— И сколько длиться лечение?
— Предварительно понадобиться год.
— Год? В другом месте, мне говорили достаточно шести месяцев.
— Вероятно, они собирались использовать более токсичные, но действенные способы. Боюсь, в случае вашей мамы вред превысит пользу, мы будем использовать более щадящие препараты.
— Но год… – Наталья Васильевна запнулась. – Год… Мы несколько суток ехали на поезде. Кататься каждый месяц… Для нас не представляется возможным.
— Я понимаю, – сказал доктор и как будто задумался, в поиске решения, – Тогда вам… Я бы посоветовал оставить её здесь. У нас поистине квалифицированные работники, уверяю, они позаботятся о ней. У нас есть места для прогулок, комнаты отдыха, библиотека, недавно обновили нашу часовню…
— Она будет одна? – перебила Наталья Васильевна.
— Нет, что вы, – поспешил заверить врач, – здесь есть люди её возраста, да и у нас очень отзывчивый персонал. Наши медсестры будут следить круглые сутки. В любом случае, очень вероятны осложнения. Как сын, я понимаю, вы хотите, чтобы мама жила дома, но как врач… Ей могут не помочь, если ей станет плохо вне пределов больницы.
У Натальи Васильевны дрогнули губы, в какой-то неестественной горькой усмешке. Она сама не поняла эту усмешку, но та задержалась на её лице на несколько секунд.
— Значит, оставить её здесь… – больше для себя проговорила женщина.
— Так будет лучше, – сказал доктор и вдруг участливо подался вперёд – Вы устали, Наталья Васильевна, и ваша мама тоже устала. Вы и так на всём потеряли месяц, в таком деле ожидание не допустимо. Не мучайте ни её, ни себя, пришло время принять решение.
Тихо отворилась дверь, также тихо Наталья Васильевна вышла из кабинета. Бледная, невзрачная, как призрак, она огляделась по сторонам, будто ища на что можно опереться. Что-то душило её, но рассудок не давал отчаяться. «Ты поступаешь правильно», – шептал он ей.
Люди на соседней лавочке зашевелились, мужчина и женщина, тоже преклонного возраста, наверное, супружеская пара. Женщина подхватила сумку, мужчина взял куртки и встал, опираясь на трость. Они суетливо прошли мимо и затворили за собой дверь.
«Им наверное хуже», – подумала Наталья Васильевна против воли, рассеяно, как бы стыдя себя за собственную слабость.
Валентина Сергеевна, сидящая тут же, в двух шагах, очнулась от раздумий и радостно поглядела на дочку. «Ну, что?» — вопрошали её глаза, «Как ты?» — следовал вопрос, но ничто из этого не требовало ответа. Материнское сердце прочитало само, оно поняло больше, чем нужно было сказать. Мама подалась вперёд и протянула сухенькую тёплую руку навстречу своей маленькой девочке.
— Доченька, – мягко сказала она, – пойдём домой.
Что-то ёкнуло в груди Натальи Васильевны, она протянула руку, но на улыбку не ответила, не могла. Ей даже тяжело было смотреть матери в глаза. Толи стыд, толи печаль – почему это было? Ведь она принимала правильное решение.
— Мне ещё нужно разобраться с документами, – отстранённо сказала она. – Это на первом этаже. Ты посиди. Тут не много совсем. Я схожу сама.
— Не нужно, – горячо ответила Валентина Сергеевна, – не нужно, мне достаточно того, что есть.
Она двумя руками схватилась за дочь, будто та, пыталась вырваться.
— Пойдём, – продолжала старушка, – уйдём, и у меня ещё останется год. Мне не нужно больше, я не хочу. Я хочу быть с тобой.
У Натальи Васильевны перехватило дыхание, глаза застлали слёзы, но она не отступилась. Плотно сомкнув губы, она наклонилась и поцеловала маму в лоб.
— Нет, мама, – решительно сказала она, – так будет лучше.
Дочка осторожно отстранилась. Мама всё пыталась словить её взгляд, но она не глядела, не оборачивалась, только быстро застучала туфлями по плиткам холодного кафеля. Что-то разбилось внутри у обеих. Валентина Сергеевна отчего-то сразу поняла, что разлука будет долгой, ведь иначе дочка бы говорила не так, она старалась бы приободрить, обещала бы, скоро вернутся. Но из всего, что она видела и чувствовала, стало понятно: её просто бросили. Скрепя сердцем оставили одну, лишили жизни, для того, чтобы её дать. Наталья Васильевна хотела считать, что поступает правильно, но сердце рвалось от боли, она чувствовала что предала, что оставила в беде такого близкого и родного ей человека.
Документы были оформлены в течение часа, Валентину Сергеевну заселили в хорошую одноместную палату, с большим окном, выходящим на густую крону липы. Дерево ещё не распустило листья, и сквозь сотни мелких веточек можно было увидеть улицу. Там были люди, которые могли гулять в тени, которые могли читать на лавочках, они могли смотреть по сторонам, щуриться на солнце как коты и тратить время на эти простые моменты, приносящие им счастье. И сколько бы им не осталось, годы или месяцы, у них была жизнь, ещё целая жизнь в этом оставшемся сроке, о котором они могли даже не подозревать. Ни у кого не была отнята эта возможность чувствовать, даже самые обречённые поднимали голову вверх и как бы за скобками отмечали: Да, пожалуй, сегодня хорошо. И даже если кому-то остались сутки, а может даже считанные часы, в эту самую минуту, в этот самый момент они жили и жили хотя бы для того, чтобы иметь возможность вдыхать весну.
Наталья Васильевна задержалась в коридоре, ей пришлось съездить за вещами, оставленными в номере гостиницы, и после пересложить их в разные сумки. Теперь вещи мамы и дочки должны были существовать отдельно. Прежде чем войти, Наталья Васильевна остановилась, как-то странно было прощаться теперь.
Мама сидела на краю кровати, глядя в открытое окно. Она была не здесь, она была не сейчас, а в каком-то далёком, родном для неё времени. Глаза мечтательно замерли, лоб расправился от морщинок, тонкие губы замерли в спокойной улыбке. Она сидела такая простая, такая человеческая, без всяких прикрас, без условностей времени. Боже, как она сюда не подходила! В своей вышитой хусточке, в вязаной кофточке, в старенькой шерстяной юбке, в туфлях ни разу не надетых и хранимых в шкафу двадцать лет только на самый важный случай. Со своими добрыми морщинками, мягкими круглыми щеками, с тонкими белыми волосами, как в молодости длинными и закрученными в аккуратный пучок. Она казалась не отсюда, не из этой картинки. Не из этой новой, просторной палаты, не среди этих молодых, с иголочки одетых врачей. Она была тем человеком, который смотрел на столичные небоскрёбы, километровые торговые центры, районы необъятные глазом, без восхищения и трепета, она испытывала страх перед их величием. Она закрывала глаза перед рекламными вывесками во всю стену, ночами покрепче накрывалась одеялом, чтобы не слышать бесконечные потоки машин. Её душа была не с ней, её не было здесь, она осталась далеко-далеко среди широких степей и густых сосновых лесов, там, где прислушавшись можно было слышать дыханье реки, где птицы успокаивали и будили, где ветер убаюкивал мысли и по-отечески трепал по щекам и дёргал за непослушные волосы. Здесь ли она должна была оставаться?
Да, Наталья Васильевна знала, что да. Так было нужно. Целый год разлуки, год испытаний, год чужой жизни, да, он был нужен, чтобы дать ещё три в том месте, о котором мечтало сердце. Чтобы у внуков ещё три года была бабушка, чтобы правнуки успели послушать её истории, чтобы дочка, господи, единственная дочка, ещё немного, ещё хоть в последний раз могла чувствовать себя ребенком! Она не хочет… Да, это естественно, что она не хочет, но она просто не знает, чего не хочет. Да, это страшно, это несправедливо, но как же те, кому она так дорога?
Наталья Васильевна вошла в палату и поставила сумки на стул. Мама не обернулась, может ей было уже всё равно кто пришёл.
— Мама – позвала Наталья Васильевна. – Мама это я. Я принесла твои вещи.
Валентина Сергеевна оглянулась, но не пересела, так и оставшись к дочери спиной.
— Здесь всё, что лежало в моём чемодане, – продолжала дочка, указывая на сумки. – А отсюда, я достала свои туфли и шампунь, расчёску я оставила тебе.
Валентина Сергеевна только кивнула.
— А тут, – Наталья Васильевна, взяла в руки пакет, – немного еды, то, что разрешил врач. Он сказал, что чуть-чуть можно, и я взяла твои любимые конфеты… – она помолчала. – Ты не думай, кормить тебя тут будут хорошо, но ведь сама знаешь иногда хочется чего-то…
И у неё на глазах проступили слёзы, она вспомнила как ещё зимой, когда все ложились спать, они в тайне пили чай с грушевым вареньем.
Наталья Васильевна не выдержала и на порыве чувств села рядом с матерью и уткнулась ей носом в плечо. Слёзы стояли, горло что-то сжимало изнутри.
— Прости, прости меня, – шептала она. – Но так будет лучше мама, я буду приезжать. Мы все станем приезжать. Летом Варюша будет тут…
Голос оборвался. Летом! Как это ещё будет не скоро. Сколько? Три, четыре месяца? Она могла бы видеть внучку уже в воскресенье, если бы только не осталась тут.
Валентина Сергеевна плакала и гладила дочку по волосам, свою маленькую девочку, разменявшую шестой десяток. Она её уже простила.
Как Наталья Васильевна вышла из палаты, как шла по коридору, спускалась по лестнице, как села в такси – она помнила смутно, в тумане. Все время дорогу застилали слёзы, смазывая образы, искажая мир. Она не помнила, как на неё смотрели, как оглядывались, когда она подходила спросить дорогу. Она была совершенно растеряна и никак не могла взять себя в руки. В конце концов, добравшись до вокзала, она долго всматривалась в расписание поездов и, не приняв решение, села на первую лавочку и от души разрыдалась.
На вокзале людей было много, никто не обратил на это внимание, только работнице вокзала показалось это поведение странным.
— Женщина, вам, чем-нибудь помочь? – обратилась она к ней из-за кассы. – Вы хотели купить билет?
Наталья Васильевна растеряно подняла глаза, она не сразу поняла, кто к ней обращается.
— Да-да – кивнула она, рукавом утирая слёзы, – мне нужен самый ближайший поезд на…
Она назвала город. Работница вокзала, к слову женщина тоже уже почтенного возраста, серьёзно посмотрела на Наталью Васильевну.
— В этом нет ничего сложного – сказала она, понимая слёзы пассажирки по-своему. – Давайте паспорт, я всё сделаю.
Приняв документ, работница вокзала водрузила на нос очки на золотом шнурочке и проворно принялась стучать по клавишам клавиатуры.
— Купе, плацкарт? – уточнила она.
— Купе.
— Купе, нет, есть три места в плацкарте.
— Давайте плацкарт, – согласилась Наталья Васильевна, она была готова ехать на крыше.
— В четвертом вагоне верхняя полка, – продолжала работница, глядя в монитор. – В шестом рядом верхняя и нижняя боковая.
— Боковую.
— Боковую верхнюю или нижнюю?
Наталья Васильевна растерялась.
— Давайте, пожалуй, нижнюю.
Работница ещё застучала по клавиатуре.
Паспорт вернулся владелице, была озвучена цена. Наталья Васильевна открыла кошелек и протянула одну крупную купюру.
— Будет десять рублей?
Десять рублей где-то были. Ни в кармане курточки, ни в кармане брюк они не нашлись. В кошельке ничего не звенело, в последнее время мелочи не водилось. Вдруг Наталья Васильевна повертела кошелёк и нащупала что-то круглое в одном из отделений. Одним движением она вытащила золотистую железную монетку, и вместе с ней из кармашка выпало что-то ещё. Маленькая, сложенная в четверо бумажка лежала у левого сапога.
Билет был выдан, сдача отсчитана. Наталья Васильевна отошла в сторону и повернула бумажку к свету. Это был не просто кусок бумаги, нет, женщина вспомнила что это. Это было письмо, точнее маленький кусочек когда-то очень важного письма, как вырезка из газеты, где содержалось самое главное.
Она горько улыбнулась: его писала мама. Своим аккуратным, кругленьким почерком она выводила букву за буквой, на кухонном столе ни много ни мало тридцать лет назад.
Три предложения и вот, что там было написано:
Я не знаю, почему ты ушла из института и потому не могу вполне тебя понять. Конечно, это была бы замечательная возможность и отец расстроен, что ты ей не воспользовалась. Но знай, какая бы не была причина, я приму её, это твоё решение, твоя жизнь и ты уже достаточно взрослая, чтобы выбирать самой…
Три предложения. Господи, три предложения! Только мама из всех её тогда поняла. Только она, позволила принять решение…
Наталья Васильевна развернулась и снова подбежала к кассе.
— Послушайте, – сказал она, волнуясь. – Послушайте, прошу вас, придержите последний билет. Я сейчас вернусь, полчаса, может час, но я прошу вас, вы меня очень-очень обяжете!
Работница вокзала посмотрела на неё с удивлением.
— Вы же понимаете, что я не могу… – начало было она.
— Конечно-конечно, – перебила Наталья Васильевна, – понимаю, но вы тоже поймите, паспорта нет. Он там, у мамы, он остался с ней. А я не могу бросить маму. Пожалуйста, вы же понимаете, что я не могу бросить маму…
— Ну… – теперь растерялась и работница вокзала, – если вы успеете…
— Я успею! – воскликнула Наталья Васильевна, – Клянусь, я успею! Сколько до поезда? Восемь часов! Я успею! Я всё успею!
И она выскочила из зала и сбежала по ступенькам вниз.
Всего двадцать минут, и она снова была у больницы. Она открыла дверь такси, раньше, чем оно успело остановиться. Она побежала по коридору, взлетела по лестнице и, бросив на первой же лавочке вещи, направилась к нужной палате.
Прошло быть может чуть больше часа. Ничего ещё не успело измениться. Всё также летал весенний воздух по палатам, всё также бродили медсестры, справлялись о состоянии пациентов врачи, всё также приходили люди к своим больным родственникам, приносили гостинцы и долго сидели у кровати, держа друг друга за руки. Ничего не изменилось, и только Наталья Васильевна поняла, что лишь теперь поступает правильно.
Дверь в заветную палату была приоткрыта. Валентина Сергеевна всё также сидела у окна. Платок был перевешен через спинку стула, туфли сменились больничными тапочками, в глазах стояла печаль. Она не слышала, как дочка вошла, она почувствовала и с надеждой обернулась на этот тихий шум.
Наталья Васильевна стояла на пороге и не сводила с матери глаз. Словно маленькая виноватая девочка, она с трепетом ожидала наказания и всё же верила, что когда-то её простят. Валентина Сергеевна не собиралась ни наказывать, ни прощать, она улыбнулась и протянула к своей маленькой девочке руки. Женщина сделал робкий шаг через порог. Ещё один шаг. Потом ещё и ещё. Она кинулась к матери и упала перед ней на колени.
— Мама, – тихо сказала она, – пойдём домой.
Валентина Сергеевна прожила ещё чуть больше года. Она ушла, как хотела, во сне, в своей комнате, в своей кровати, рядом со своей прикроватной тумбочкой и будильником, заведенным на полшестого. До последнего дня её близкие были рядом. Она не дожила до своего 81 дня рождения, не узнала, с каким дипломом внучка окончила институт, и не увидела, как в их городе открыли новый мост. Но в их семейном альбоме навсегда остались фотографии её последнего Рождества, последней Пасхи и последнего Нового года.
