Мы встретились – а я уже скучал.
Так не бывает. Но бывает – с нами.
Средь позолоты, фальши, лжи,
Зеркал, свечей, бокалов и фуршета.
Да, я их тогда впервые встретил на балу.
Два омута живых.
Но не запомнил я лица.
Не важно было имя, званье, титул.
Искал я исключительные те глаза.
Нашел в той жизни снова.
Когда же это было?
В буран? В грозу? В степи?
На снежном том хребте,
Когда я умирал.
Увиделись мы вновь.
Только глаза уж были не такие.
В них ярко чудилась… любовь.
Я умирал, рождался и искал.
И с каждой жизнью все сильнее.
Столетия спустились в эти строки.
Но обо всем сначала по порядку.
Поведаю историю про незнакомку,
Что стала мне милее всех наград.
Ее глаза, небесно-голубого цвета,
Порой напоминали тихий и могущественный океан,
Который обдавал покоем всего света,
Надежду в жизнь и счастье он вверял.
Они — лазурной глади отраженье,
И счастия, и радости знаменье,
Для тех, кто в тиху гавань знал заплыв.
Как драгоценнейший сапфир,
Когда в них кто-то со светлым чувством,
Как будто в душу, смело попадал,
Сей яркий свет, ответивши на чувства,
Под сильной призмой камень возвращал.
Кто в них смотрел — тот видел разное.
И многим отражался в них лишь лед.
Открыть ли душу всем? — опасно это:
Иной растопчет и уйдёт.
Тот лёд, что до мурашек кожу жёг.
Об злых, пустых, без дна, без чести,
Об мелочных — тот лёд звенел.
Сжимал им грудь, мешал дышать, мутил он путь.
Он говорил, что правду видит.
И видит ложь.
Но лед еще, порой,
Был прочной маской, сберегающей от пошлого мирского «света»,
Для тех, кто душу продает за лесть.
Такой пред ними лед – как Божья месть.
Он многих отпугнул, но не меня.
В том льде я в наше первое мгновение,
И в первой жизни видел чистоту,
А он во мне увидел правоту.
Родных заметя, этот лед,
Он трескался, в сей миг.
И становился взгляд, как первородное творение.
Как нежный ангел высшего знамения.
И я бы отдал все монеты мира,
Все, чем гордится свет,
Чтобы хоть на минуту вновь увидеть те глаза.
Лишь те глаза, которые увидел я пред смертью.
В одной из прошлых жизней, на горе.
Родные, добрые, свои.
Когда, направив дуло пистолета,
Стоял противник — дуэлянт. Робел.
И вдруг она пришла,
Осмелился противник. Выстрел грянул.
Увидел я глаза, почувствовал тот взгляд.
Что не давал покоя мне до самой смерти,
Пару мгновений, пришедшую в обряд.
Костлявая, как будто тоже,
Позволила сему случиться и не в миг.
Отсрочку на кончину мне дала.
«Пообещаю ваши души я связать.
Найдешь ее — и будешь счастлив» —
Такую лишь услугу, могу тебе я оказать.
И вот, явился, наконец,
Сей юной девы образ милый искавшему писцу.
И в этой жизни вспомнил я,
Что не хватало мне отчаянно
В моей ослабленной стязи.
Пришли ко мне и те мгновения.
Один лишь только раз, случайно,
В смертельный затянувшийся поток,
Осмелился взглянуть в ее глаза, однажды, на балу.
Не отвела и взгляд прекрасная девица.
Влюбившись, бросившись с безумной головою,
С высоких гор холодного сознания
И разума заснеженных вершин,
Забыл себя.
Упав со склонов, камнем вниз
Он утонул, попробовал стихию.
«Как выбраться теперь на свет из этой бездны?» —
Но не тревожит такова дилемма
Спокойствие певца.
Весь кислород последний выдохнув,
Ко дну прильнул.
Никак нельзя отправиться ему назад,
Вернуться в прошлое бытие.
Уж серых красок мир так не прельщает,
Привиделся сей дерзкий идеал.
«А как же близок этот шаг?» —
Смахнув с сознанья наваждение,
Задал вопрос себе творец.
Ведь есть же жизнь, другие искушенья…
«Как манит чистота,
ее хрустальный взгляд?» —
Он обречен искать его повсюду.
На свой же не ответивши вопрос.
И вот, в случайный день и миг, в том современном воплощении,
Холодный, леденящий душу взгляд,
Увидел вновь.
Морозной дымкой разум затуманен.
Нашёл. И не вернулся к прежней жизни.
Теперь его приют — лишь эти два огня.
Ему не надо ни любви, ни тризны.
Он сам внутри. На дне. В её глазах.
