Многие говорили, что я застыл солнечными лучами на воде, или что я – само солнце. Говорили, он – это застывшая нефть. Или он – это застывшие слезы богов. Но только какой-нибудь ребёнок, который лазил по деревьям больше остальных, мог говорить обо мне с полной уверенностью. Смола, которая окутывает все, что в нее попадется и сохраняет навсегда. Как долго не догадывались учёные о звучном имени моем «янтарь».
Я знаю о своей истории не так много и генеалогии составлять не умею. Только помню: хвойный лес, я высоко над землёй помогаю могучей сосне залечить раны. На самом деле, не хватал и не желал окутывать какого-нибудь комарика или листок – они попадались сами. Оттого и загадочный ряд случайностей, застывших во мне.
Последующие тысячелетия помню смутно: изменялась планета, литосферные плиты ходили ходуном, а многие живые существа не выдерживали перемен. Мне было намного легче, чем им. Помню лишь, как дерево, которое я исправно лечил, защищал собой, на котором и сам был под защитой, упало. И пенистыми волнами меня отнесло далеко-далеко.
Мировой океан за много тысячелетий сильно изменился. Из капелек, которые учёные называют «коацерватными» развились организмы, которые сейчас шустро двигают плавниками и разрезают воды, вздымая пену. Мне океан нравился, но не всегда: никакого покоя, постоянно перетекать, перемещаться, увлекаемый водами, и не знать, где находишься. Тогда с теплотой вспоминал дерево, из которого появился, еще подвижный, текучий, и на котором жил, уже застыв. Там было все понятно и привычно, а здесь даже страшно бывало порой. И если бы не массаж блуждающих песчинок и гладких камней, с которыми я встречался в долгом пути, не утерпел бы и разбился на части. Но разбиваться было нельзя, я нес попутчика.
Маленький комарик, он застыл в моих солнечных гранях, и не только он. Далеко не всё, что видно с первого взгляда, отражает полную картину. Это как взглянуть одну секунду на Мону Лизу. Запомнишь лишь улыбку, но не запомнишь сложенных рук, складок одежды, струящихся волос и пейзажа с синим туманом, а ведь и над этим старался художник. Надо мной же старалась природа: нежно вложила и насекомых поменьше, таких мелких, что потребуется лупа для того, чтобы рассмотреть историю, которую сокрыли для любопытных.
Тщательно продумала, не пожалела ничего: я получился цельный, без пустот, без пузырьков воздуха и «облаков» внутри. Но об этом всем я узнал позже, когда находился в руках человека, и он дал мне название, и определение дал. Сказал про «облака», буркнул про «инклюзы». Странные эти люди, говорят что-то со страшно умными лицами, довольнее многих букашек и травинок, озаряя этот мир странным оскалом: «улыбкой». Такой одарил меня и оценщик янтаря на песчаном берегу.
Когда приписали к особым экземплярам, я чувствовал себя никем не понятым, гостем из прошлого. С облегчением выдохнул, когда узнал, что обошла меня стороной участь бусины в звенящем ожерелье, или тесное положение узора шкатулки. Меня положили за стекло, на пьедестал, и стали показывать другим.
Многие разглядывали и улыбались. Тогда-то я и понял – как прекрасна улыбка – которую раньше называл «оскалом». Но как мог знать? Допотопные ящеры не умели улыбаться. Об улыбке не мог рассказать ни комар внутри, ни коацерватные капли, ни камни океана, ни родное дерево. Сколько времени прошло, прежде чем появилось на Земле существо, способное обнажить зубы с приветливым видом, и притом уметь этим согревать.
Люди любят улыбаться. Я это видел и знаю: подходят они и видят нечто, чего раньше не видели, и улыбаются, обязательно переглядываясь. Или улыбаются по непонятной причине, просто видят нечто, напоминающее солнце, и смеются – от солнца откололся кусочек. Приходят новые, и новые пары, а потом, перед закрытием, оценщик янтаря. Со страшно умным видом проходит мимо стекла, и нет-нет, да и улыбнётся.
После закрытия становиться холодно, и я разучиваюсь удерживать тепло. Лунный свет играет занавесками, мир, закупоренный во мне, холодеет, отголоски ледникового периода слышны. Чьи-то тени, голубиные быть может, скребутся в темные окна, и танцуют, и объединяются крыльями в одну чудовищную доисторическую тень. Когда уже был я, но еще не было людей с успокаивающими улыбками.
После таких холодных ночей и самому хочется улыбаться. Отрастить себя зубы и во все, сколько вырастет, встречать гостей. Тогда бы точно стал главным из экспонатов и обзавёлся пьедесталом повыше, чтобы каждый при входе видел меня и смеялся искристее солнца.
Спустя многие длинные холодные ночи, это желание не покинуло, а еще более укрепилось. Я смотрел на остальные экспонаты: самоцветы разных форм и размеров, двух одинаковых не найти, но ни один не улыбался. А спросить: почему? Не решался, не мог. Тогда и начал пытаться сам.
Сначала, конечно, совсем ничего не получалось, и потуг моих никто не видел. Потом росло ощущение, но не зубов, а счастья. Я всматривался в улыбки, сколько я их перевидал, прежде чем понять, почему они такими получаются. Прежде чем узнать, что они этим показывают свои чувства. Поставили меня сюда, чтобы показать свою гордость, или построили музей, чтобы запечатлеть уважения к предкам. Все это шло от чистого сердца, было жестами живых.
Я, хотя и состоял из углерода, кислорода и водорода, не был живым, как они. Единственное живое во мне – маленький комар, который давно и долго спит, но не живёт. Люди же двигаются, общаются, ломают и создают, их улыбка и есть символ этого.
День за днем я тренировался, потихоньку раскрываясь миру новому. Тяжело это было минералу, тем более древнему янтарю, но начало получаться – по трещинке собиралась живая улыбка. И однажды свершилось: ко мне подошел друг янтарного оценщикам и тогда я, предприняв очередное усилие, достроил линию последней трещины и завершили эту странную, но искреннюю улыбку.
—Что за улыбающийся экземпляр здесь лежит?
Сказал он, и глаза его округлились. Пришел и сам оценщик, поглядел, достал, изучил строгим взыскательным взглядом и…Улыбнулся.
