Кто-то разлил на голубую скатерть майского неба грязь, и теперь мало того, что все вокруг стало промозглым, нудным и серым: эта самая грязь ручьем льется сверху!
Капли холодного дождя атакуют лицо, тело, волосы. Черная,неухоженная челка прилипла к лицу, будто пиратская повязка, полностью закрывая правый глаз. Дождевые капли наперегонки скатываются по бледному лицу, застревая то в вечно насупленных цыганских бровях, то в ресницах, таких густых, что кажется, будто глаза подведены, а то и на кончике чуть вздернутого носа. Мурашки змейкой спускаются по спине, рукам, ногам. Телу холодно, но еще холодней душе.
Обычно одиночество не тревожит Матвея, но, как известно,в такую погоду просыпаются самые темные жители сердца. Родители отправили его в ледяной ливень в детский сад,забирать «любимую сестренку», и самое главное, что даже пожаловаться некому.
Из-за угла показалось яркое желтое здание с дурацким названием «Одуванчик». Его многочисленные окна были увешаны детскими рисунками.
Потянув на себя тяжелую железную дверь, Матвей оказался внутри садика. Здесь все было приторно радостным и позитивным. Стены разных цветов: розовые, голубые, зеленые, желтые. На полу — огромный ковер, изображающий нашу планету с улыбающимся жителями. Пестрые книги, игрушки, хохочущие дети. Матвея раздражало все без разбору.
Послышался пересахаренный голос воспитательницы:
— Вероника, за тобой братик пришел!
Закатив глаза, тот самый братик уселся на салатовую табуретку, которая была ему явно мала. Вероника в желтом в горошек платье подошла к нему вместе с воспитательницей, которая, глупо улыбнувшись Матвею, спросила у Вероники:
— Что нужно сказать братику?
Девчонка заморгала разными глазами — голубым и изумрудным и, растягивая звуки, запищала:
— Раз мы одна семья, тогда… привет!
Воспитательница одобряюще погладила ее по голове.
И тут Матвей заявил:
— Какая еще семья? Я тебя всего полгода знаю, меня даже не спросили, хочу я левую девчонку усыновить или не хочу!
Гулкая, напряженная тишина окутала комнату. Удивленные и слегка непонимающие взгляды детей скользили по прилипшей к спине рубашке в голубую полоску. Мир будто поставили на паузу. Все замерли с разинутыми ртами. Наконец, тишину прервала воспитательница, изо рта которой начали выскакивать обрывки слов и предложений,порезанные на кусочки неловкостью, смущением и замешательством. Протирая очки и приглаживая пряди огненно-рыжих волос, выбивающиеся из неаккуратного пучка, она, заикаясь на каждом слове, начала что-то невнятно бормотать о любви, заботе и принятии. Вдобавок всему этому стыд вдруг провел горячий ладонью по черной шевелюре Матвея, и на кончик языка скатилось слизкое, безвкусное извинение. Но Матвей, сглотнув его,потащил Веронику к выходу.
Всю дорогу до дома они молчали. Из-за кудрявых, золотистых волос он почти не видел ее лица, но одним косым взглядом уловил, что, хотя на лице играет улыбка, в глазах искрятся слезы.
Матвей не любил и не умел раскаиваться и извиняться, поэтому просто постарался убедить себя, что это все дождь и что вообще он не виноват. Так они и дошли до дома. Как только они ступили в квартиру, родители швырнули в Матвея «радостную» весть, которая стала той самой искрой,из-за которой разгорается пожар.
— Мы уезжаем в командировку на неделю, – сообщил басом папа, поглаживая лысину и почёсывая похожий на барабан живот.
Что-то лопнуло внутри Матвея, какая-то защитная оболочка,заставляющая его сдерживать себя и сглатывать все то, что выкидывали родители и Вероника.
— Я что вам, какая-то бесплатная нянька для приемных детей?! А ничего, что у меня тоже есть жизнь, свои интересы, а я должен всю неделю сюсюкаться с этой малявкой!
Лицо мамы побелело и стало по цвету точь-в-точь как те седые пряди, что начинали появляться на ее голове, контрастно выделяясь среди угольно-чёрных волос.
Кажется, ей стало нехорошо.
Но Матвей будто покатился вниз с крутой горки и не мог остановиться. Огонек злости, который постепенно переходил в пожар, расплавил жалость, терпение и понимание.
— Я же не виноват, что мои родители геологи, и что они каждый месяц променивают меня на какое-нибудь месторождение. Через 10 лет мир вообще погибнет, и вы пожалеете, что не провели больше времени дома с единственным сыном! – он выплёвывал все это в растерянные лица мамы и папы так быстро, резко и агрессивно, будто слова обжигали ему рот.
Наконец, не выдержав больше накопившихся внутри негодования и обиды, Матвей молча поднялся по лестнице и, хлопнув дверью, закрылся в комнате.
На следующий день родители уехали. Матвей, чувствуя себя преданным родителями, со злости решил, что в школу ходить не будет. В садик Вероника тоже не ходила, поскольку не знала дороги, а разговаривать с раздраженным братом не решалась и побаивалась. Так прошло три дня.
От костра в голове Матвея остались только остывающие угли, и ему стало жалко сестренку, которая все это время сидела дома. Он решил размяться и сходить с Вероникой в парк.
Как только они дошли до парка, голубое небо снова порвалось на мелкие кусочки, и через дырки полилась вода. Она хлестала, шлепала, а до дома было далеко. Настроение у Матвея снова испортилось, он ненавидел дождь. Приемная сестра, доверчиво державшая его за руку, опять начала раздражать. Идти на детскую площадку расхотелось, ноги ныли, руки стонали, голова зудела и выла.
Матвей выдрал свою руку из Вероникиной и демонстративно, прямо под дождем, уселся на деревянную скамейку с резной спинкой. Вероника в своем белом ситцевом сарафанчике с пышными рукавами и перламутровыми пуговицами выглядела совсем несчастно.Волосы прилипли к лицу, и казалось, будто она надела плотной медовый капюшон, а сарафан, промокший насквозь, облегал ее худенькое тельце. Вдруг с грохотом и треском в небе и появилась сине-фиолетовая трещина, затем исчезла и появилась еще одна. Матвей поднял взгляд и увидел, что Вероника сидит на корточках недалеко от скамейки, скрючившись от страха. Она обнимала мокрые,костлявые колени, ища в них утешение. При каждом ударе грома девочка начинала дрожать. Она попыталась подняться, чтобы бежать к Матвею, но поскользнулась и упала в лужу. Он не выдерживал и усмехнулся, так забавно и неуклюже это выглядело.
Вероника перепачкалась, вымокла и дрожала, но все равно постаралась улыбнуться в ответ, чтобы угодить брату.Однако в глазах сестры Матвей снова увидел слёзы и это его разозлило. Он встал, резко схватил Веронику за руку и потащил её за собой под старый дряхлый дуб в центре парка. Ливень не мог пробить его крону, тут наконец-то было сухо, но холодный ветер все равно дотягивался до них длинными лапами. Матвей по-прежнему держал маленькую,нежную ладошку сестры, но сама девчонка почему-то повернулась к нему спиной. Матвей почувствовал негодование. Он ее до тепла и безопасности довел, а она дуется?
— Можно было хотя-бы спасибо сказать, – пробормоталон.
— За что? — спросила вдруг Вероника, всхлипывая. —Может, за то, что ты меня в садике опозорил и без друзей оставил, или за то, что 3 дня игнорировал, или может за то, что смеялся над тем, что я боюсь грозы? Ты вообще знаешь, что мои настоящие родители погибли от удара молнии?!
Выкрикнув последнее, она с рыданиями вырвала свою ладонь и умчалась. Матвей ошеломленно остался стоять под дубом. Но когда Вероника скрылась из виду, сердце застучало у мальчика в горле, в глазах защипало. Голова раскалывалась, а обед так и норовил выскочить обратно из него обратно. Нужно бежать, спасать, звать, искать. Матвей в отчаянии посмотрел по сторонам: вдоль серого, похожего на фольгу, асфальта парковых дорожек застывшими оловянными солдатиками по стойке смирно стояли вымокшие липы, но в самом парке не было ни души.
Матвей зашагал вперёд, и дождь тут же заколотил по макушке. Ему показалось, или это обман зрения? Там, в конце аллеи, сквозь пелену майской грозы виднелись два силуэта: большой и маленький. Ну точно! Маленький — это наверняка Вероника, кому еще тут быть в такую непогоду. Встретила небось какого-то взрослого и пытается выспросить у него дорогу. Матвей припустил к ним сквозь грозу.
— Вероника! — кричал он. — Я тут! Домой пошли!
Но девочка не обернулась. Как в замедленной съёмке Матвей увидел, что она протягивает незнакомцу свою маленькую ладонь, а тот, вместо того, чтобы взять сестру за руку, алчно хватает её подмышки, резко оторвав от земли.
— Нет! — неистово заорал Матвей, но дождь будто слизывал его слова своим шуршанием. — Отстань от неё! Отпусти!
Он ринулся за ними, споткнулся о бордюр, упал, ободрал колени, а когда, чертыхаясь, поднялся, в парке уже никого не было. Аллеи были пусты.
Час, второй, третий. Все сливается в ураган ливня, бега, криков. Матвей заточен внутри этого урагана и никак не может выбраться. Бесконечный дождь будто смыл краску с неба, зданий и земли, они стали блеклыми и серыми. Матвею казалось, что дождь смыл всю краску и внутри него самого. Ведь от надежды и веры в хорошее остались только незаметные засохшие следы. На их место пришел дикий холод. Он окутал все внутри Матвея, превращая его в ледышку.
Майский дождь, словно пытающийся пробить дырки в Матвее, и близко не стоял с тем, что было у него на душе. В голову лезли дурные мысли, нагоняющие слезы на глаза, а дельного на ум ничего не приходило. Казалось, будто голову окутал туман, сделавший мозг слепым и бесполезным.
Матвею хотелось закричать: «Помогите!», но поиски Вероники под дождем отобрали голос. Тем более, вокруг не было ни души. А какой нормальный человек на улицу сунется, когда погода закатывает такие истерики? Матвей вдруг почувствовал, как прогибаются под тяжестью тела колени, как зудят и дрожат от усталости ноги, и без сил опустился на бордюр.
Что делать?! Что делать?! С каждым вздохом этот вопрос все громче раздавался внутри. Эти два слова эхом отзывались по всему телу. Он провел усталым и измученным взглядом по противоположной улице и, удивляясь своей глупости, направился в полицейский участок, который красовался ровно через дорогу. Искра надежды снова попыталась поджечь промокшие угли, оставшиеся в сердце Матвея. Внутри как-то даже потеплело.
«Как я сразу не додумался?», – подумал он, шлепая по лужам своими когда-то белыми кедами. И что-то наподобие улыбки уселось на его промокшее лицо.
Полицейский участок представлял из себя небольшое двухэтажное здание белого кирпича с крупной синей надписью «Полиция» над деревянной дверью. Зайдя внутрь, Матвей оказался в маленькой комнатке, которая, судя по дежурному за столиком у левой стены, служила приемной. Можно дать запах.
Полицейский был полным двухметровым мужчиной, пристально глядевшим на мокрого грязного мальчика, ввалившегося в дверь. Матвей потерялся под этим пристальным взглядом серо-зеленых глаз, и начал быстро-быстро тараторить:
— Понимаете, у меня пропала сестра. Вероника. Мы гуляли в парке на соседней улице и она… пропала, — от беготни под холодным дождём голос у него охрип, и Матвей шипел как змея.
Он первый раз в жизни один на один общался с полицейским, и от этого было не по себе. Мужчина хмыкнул и угрюмо спросил:
— Когда?
Что-то было в его басистом строгом голосе, что пугало Матвея, и он почему-то чувствовал себя так, будто виноват перед ним.
— Сегодня, около полудня, – просипел Матвей.
Полицейский усмехнулся:
— Отличная погодка для прогулок. Мальчик, а ты вообще в курсе, что пока не прошло сорок восемь часов, мы заявление о пропаже принять не можем?
Надежда, радость, облегчение, которые закружились внутри Матвея при виде полицейского участка, разбились на тысячи осколков. Обида прожигала в душе дырки, заставив согнуться. Так, скорчившись и чуть не плача, Матвей поплелся к выходу. Он был похож на раненного зверя, который не знал, как избавиться от боли. Вслед ему послышался безэмоциональный голос дежурного:
— Через сорок восемь часов приходи с родителями.
Разочарование ослепило Матвея так, что он не имел понятия, куда и зачем идет под дождем. Мозг его был в полусне, он плохо соображал, поэтому просто передвигал ногами. В конце концов, он подошел к какому-то дому. Его распластавшаяся на множество километров тень давила на мальчика и будто намеревалась проглотить… Закутать его в свой длинный темный плащ темноты, завязать глаза легкой невесомой лентой и проглотить, не оставив ни кусочка. Не то чтобы Матвей был против. Неожиданно опустевшая душа его (хотя он и не верил в её существование, он называл так тот орган, название которого он не знал, но который, как мальчик полагал, на уровне инстинктов побуждает человека к жизни и к поиску смысла в ней) заметно охладела, дав какому-то жутковатому морозу расползтись змеиными каплями по всему телу. В то, что сердце человека может чувствовать, мальчик тоже никогда не верил, поэтому приходилось полагать, что это его перетруженные и готовые порваться нервы, что-то фальшиво завывая давно просившейся на пенсию скрипкой, так скреблись и жалобно ныли. Да, Матвей был бы сейчас не прочь быть проглоченным.
Говорят, надежда погибает последней… говорят, и нагло врут. Темная коробочка лифта уныло нашептывала что-то себе под нос, шепелявя (или: пришепетывая), как старушка, потерявшая всех и всё. Кнопка 87 этажа в ней горела каким-то безжизненным, чуть заметным светом. Родной этаж встретил холодным каменным полом, длинным коридором с одинаковыми деревянными дверьми, из-за которых веяло протухшей верой и давно поселившимся там и покуривающим сигарку на диване никогда никому не уступающим пессимизмом.
— Кажется, это проклятая надежда все-таки сдохла, — злорадно подумал Матвей, пытаясь успокоить себя привычным настроением.
Так же набычено и недружелюбно, как и остальные, перед Матвеем, будто шпана в подворотне, возникла дверь в квартиру номер 87. Его квартиру. Мальчику уже хотело было заходить, когда он увидел на полу перед дверью бумажку. Окинув её крепкой смесью недоверия, тоски, пофигизма и презрения (от такой практически всех с первой рюмки выносит), Матвей всё же поднял листок. «Вероника у нас» — и снизу подпись: Марья Алексеевна, квартира 86. Всего три слова. Вероника. У. Нас. Никогда не думал мальчик, что этого будет достаточно, чтобы доставить ему такое счастье. Он бросился к названной квартире. Начал судорожно звонить, стучать, орать «Откроете!» чуть ли не в истерике. На пороге оказалась Марья Алексеевна и, не говоря ни слова, показала рукой на закрытую дверь в комнату. Матвей, несколько раз споткнувшись о собственные облегчение и радость, полетел туда, оказался внутри и… замер. Вероника спала. Причмокивая аккуратными пухлыми губками и чуть улыбаясь. Вокруг послушно спало целое стадо золотых кудряшек. Мальчик почувствовал, как внутри, будто после глубокого сна, проснулась его простая человеческая душа. Он чувствовал, как это прозрачное, теплое от пульсирующей внутри жизни нечто медленно шевелится. Да, это точно была она. И сейчас она была наполнена теплом, смыслом и самым обыкновенным счастьем, возможно, первый раз в жизни.
