Знаете, у меня с бабушкой никогда не было хороших отношений. Она всякий раз придиралась ко мне, вечно ей всё не так. То вскопала не там, то цветы поломаю, то оденусь не по моде и многое другое. Я прямо терпеть её не могла за это, но родители каждое лето хотя бы на месяц спихивали меня к ней.
И каждый год это был месяц споров, стычек, вечных поучений. Порой я специально вставала на дыбы, лишь бы позлить её. Если получалось вывести её из себя, то можно было увидеть волшебное явление, как надменное выражение лица сменяется гримасой чистой злобы. Она начинала грозить ремнём, хотя так ни разу и не порола, за что спасибо.
Однако один случай заставил меня, если не полюбить, то зауважать эту женщину.
Мне было лет двенадцать, мы шли в лес за берёзовым соком. Я, если честно, вообще не понимала, зачем, если потом всё равно отдавали его батюшке в местной церкви, куда бабушка всё время ходила. Так вот, мы подходим к нужному дереву, она снова прицепилась к моим уличным тапкам, как вдруг я слышу скулёж. Такой, навзрыд прямо, где-то совсем недалеко.
Я увидела в этом шанс остановить бессмысленный диалог. Попросила бабушку замолчать и прислушаться. Мы пошли на звук и оказались около канавы. Я поставила пустые бутылки и чуть ли не кубарем спустилась вниз. Заглядываю — а там в луже сидят двое щенят.
Совсем маленькие: глаза-бусинки, серая шерстка вся в репейнике, у одного из глаз текло что-то жёлтое. Они сразу начали обнюхивать меня своими сухими носиками, тыкать мордами в руку, продолжая жалобно скулить. Я не успела ничего сказать, как бабушка уже начала меня подгонять. Мол, нечего их трогать, подцеплю что-нибудь, а она со мной разбираться не собирается. И тут меня окончательно переклинило. Я не стала ничего говорить, спорить. Просто молча подняла двух дворняжек и еле-еле поднялась с ними наверх. Бабушка стала отпускать ещё более колкие фразы, что меня совсем не волновало. Я продолжила идти дальше, придерживая за брюхо двух щенят.
Вернувшись домой, я сразу нашла им коробку и положила кучу полотенец, чтобы те согрелись. И, конечно же, всё это под трёп бабушки, которая только и говорила об ответственности, что ей они вовсе не нужны, денег на их содержание нет и вообще лучше бы я отнесла их обратно и заодно захватила сок.
Подумав насчёт последнего, я и решила вернуться за бутылками. Было немного страшно оставлять малышей, но от бабушкиного трёпа хотелось поскорее избавиться. Быстро пробежав туда и обратно, я заодно заскочила к соседке, которая разводила шпицев. На мои просьбы дать хоть что-нибудь она ответила категорическим отказом. У неё, видите ли, всё откуда-то из-за границы, и она, может, дала бы, если бы псы были породистые. А так — нет.
Расстроившись, я вернулась домой. Войдя, первым делом я увидела бабушку, склонившуюся над коробкой с щенятами. Как только она меня увидела, сразу сделала скучающий вид и направилась на кухню. Я же потащила дворняг в ванну.
Во-первых, оказалось, что это две девочки, во-вторых — что их шерстка не серая, а белая. И в ней водится куча блох. У щенка номер один с глазами было совсем плохо. По всей видимости, из них шёл гной. Левый хотя бы немного видел, а вот правый был весь красный и вздутый.
Обтирая их обоих, до меня начало доходить, что я сделала. Родители в жизни не разрешат собаку, а тут сразу две, да ещё, по всей видимости, они вымахают в огромных. Я начала буквально глотать слёзы, понимая, что никак не могу повлиять на их судьбу. Малышки облизывали мои руки, радостно гавкали и пытались сгрызть полотенце, пока я обдумывала, где взять деньги на лечение, корм, прививки и всё остальное. Может, кто-то из друзей или из деревни мог бы взять их к себе. Вот она — ответственность во всей красе, к которой я совершенно не была готова.
Только я начала думать, как же глупо поступила, как в ванну вошла бабушка. Её суровый взгляд переменился, когда она увидела моё заплаканное лицо. Я редко плачу, тем более при ком-то. Громко всхлипнув, я зачем-то начала нервно гладить щенят. Неожиданно бабушка обняла меня, приговаривая тёплые слова, что всё будет хорошо. Я рассказала ей и про родителей, и про вредную соседку, и про гной из глаз.
Она внимательно меня выслушала, после чего взглянула на щенят, которые уже успели уснуть. Протянув руку к щенку, тот сразу прижался к тёплой ладони. В этот момент я впервые увидела, как трескается грозный образ бабушки, как она с такой теплотой и обожанием смотрит на кого-то. Она взяла на руки обоих щенков по очереди, нянчась с ними, словно с детьми. После передала их мне и отправилась к выходу. Уже у двери велела мне накормить их. Оказалось, на плите стояла каша, которую щенки с огромным энтузиазмом съели. Параллельно ещё и подраться успели, как только появились силы.
Спустя время бабушка вернулась с пакетом, в котором был шампунь от блох и специальная расчёска. Пока мы намывали малышей, которые засыпали после еды, она рассказала, как поцапалась с соседкой за этот шампунь. Та согласилась поделиться за деньги и берёзовый сок. Мне, как городской, не понять этой любви к данному продукту.
До самого вечера мы занимались Гердой и Вьюгой. Съездили с ними в магазин, купили корм, кашу, пелёнки, поводки и всё нужное. После я сразу настояла на ветеринаре. Благо, нас приняли без записи. Врач долго осматривал Вьюгу, тяжело вздыхал, что-то приговаривал и записывал. Было сказано, что это конъюнктивит. Правый глаз точно придётся удалять, а за левый они попробуют побороться.
Приехав домой, я видела, как сильно волнуется бабушка. Весь вечер она не выпускала Вьюгу из рук. Подолгу смотрела на неё, расчёсывала шерсть, вытирала глаза, пока мы с Гердой носились по всему дому. Перед операцией бабушка заехала в церковь, я с ней не пошла. Всё прошло относительно хорошо. Как и говорил врач, удалось спасти только левый глаз, чему мы были очень рады. Наконец Вьюга смогла увидеть нас. Она радостно виляла хвостом, пока бабушка, чуть ли не плача, расцеловывала её.
Прописали таблетки, мази и, конечно, много кушать и играть. С последними двумя пунктами щенята справлялись на ура: уже на следующий день они погрызли бабушкино кресло, половую тряпку и мою кепку. Я ещё никогда не была так счастлива, как с этими малышами. Они всё время, бегая хвостиком, внимательно следили за каждым движением. Бабушка всё ещё продолжала ворчать, но уже с меньшей злобой. А я продолжала думать, как бы преподнести эту новость папе.
Вот наступил день его приезда. Я надеялась, что щенки произведут на него такой же эффект, как на бабушку, но всё вышло наоборот. Он сильно накричал на меня, говорил про бешенство, маленькую квартиру, после схватил щенят, крутившихся у его ног, и понёс их за пределы участка. Тут я впала в истерику, понимая, что ничего не могу сделать.
На крики вышла бабушка. Большими шагами она догнала папу и стала оттаскивать его, как маленького мальчишку. Он пытался что-то говорить, спорить, но она начала твердить, что не таким человеком его воспитывала, что он не может причинить боль таким маленьким созданиям, и многое другое. Схватив Вьюгу и Герду, она, демонстративно задрав подбородок, пошла обратно в дом. Я быстро побежала за ней, не обращая внимания на растерянного папу.
Позже бабушка рассказала, что он всё детство так же таскал домой дворняг, на что она ему отказывала. Она никогда не любила животных, тем более собак. А сейчас, когда дом опустел, ей стало совсем скучно жить одной.
Приехав на следующее лето, я увидела две будки, из которых ко мне выбежали уже подросшие собаки. Позже папа сам носился с ними по двору, пока те валили его на землю. Бабушка оставалась всё такой же ворчливой и придирчивой, но каждый вечер после ужина, когда мы с ней говорили о жизни она гладила лежащих рядом собак и благодарила меня. В эти моменты я готова была закрыть глаза на все её недостатки.
Следующие пятнадцать лет бабушка провела с двумя верными подругами, которые сопровождали её всегда и везде. Первой ушла Герда, за ней — Вьюга. Бабушка могла часами сидеть у их будок, поэтому было решено их убрать. Таблички повесили на забор, около которого вскоре появилась клумба. Спустя пару месяцев от горя ушла и бабушка.
У неё было единственное пожелание — чтобы рядом с могилой посадили берёзу, а на неё повесили таблички. Мы выполнили это желание.
