Одним жарким летом я работал в санатории близ города самым простым уборщиком, на зарплату не жаловался. Основной контингент постояльцев составляли люди серебряного возраста. Трудился я не покладая рук, ведь рабочих сил моего класса не хватало, а появляться в лечебнице им не приходилось. Свободного времени на отдых и тем более на досуг не было, так что рабочие смены пролетали почти незаметно, не считая ломящей спины по ночам. Солнце по будням будто бы целыми днями стояло в зените, не давая ни одной букашечке и козявочке выползти из своего жилища. Но стоило наступить моим выходным, погода будто бы решала, что я не откажусь принять на прогулке омерзительно холодный душ из тучи.
Но сейчас хотел бы рассказать не об этом, а об одном удивительном человеке, какого мне доводилось видеть на работе. Встреча, как ни странно, произошла случайно, и кажется, что даже знакомства не должно было произойти, не вмешайся нечто невидимое человеческому глазу. В тот день был ужасный зной, а воздух нагрелся до таких температур, что стал плотным, будто заветревшее масло. Мне довелось нести мешок с накопившимся мусором в самый отдалённый уголок двора санатория. Нехотя я шёл, а вернее сказать, продирался сквозь это пекло. Проходя мимо клумб и газонов, выстриженных будто под парадный плац, — каждая линия была ровна, словно натянутая струна, а заострёнными углами можно было бы брить бороду, — я отвёл взгляд и заметил фигуру на скамейке, которую невозможно было не заметить: высокий мужчина лет семидесяти сидел с газетой в руках, пальцы его казались одновременно и вычурно длинными, и при этом выглядели совместимо с самим человеком.
— Непальский изогнутый нож, пять букв, — он сказал это так уверенно, будто перед ним стояла говорящая энциклопедия.
— Кукри, — выпалил я, даже не задумавшись, помню ли я это или выдумал только что.
— Кукри‑мукри… Подходит, — сказал он, будто бы я исполнил свой долг перед ним. После этого он наконец поднял голову и улыбнулся, смотря мне в глаза. — Кроссворд завершён. Благодарю за помощь!
Я облегчённо выдохнул, будто бы мне от этого есть какая‑то выгода.
После он опустил взгляд обратно в газету, а я продолжил свой путь к контейнерам. Избавившись от дела, я решил, что не стоит спешить возвращаться к другим заботам о моей карьере и стоит посвятить время безделью — одному из самых важных дел в жизни человека. Сев рядом с моим новым знакомым, я стал наблюдать, как он щёлкает кроссворды один за другим, и даже удивился тому, что он спрашивал помощи у меня, будто бы искал во мне лишь диалога, а не знаний. Просидев больше часа рядом с ним, я узнал, что ему нравится этот санаторий и что приехал сюда не за лечением, а за развлечением в виде праздношатания. Но чуть было он упомянул время, я ринулся обратно, ведь дел было не по горло, а по самую макушку. Обернувшись, я махнул рукой, а мужчина спокойно кивнул.
После этой встречи я стал проводить больше времени на отдыхе и в бездельничестве, а также чувствовать, в своём роде, облегчение от столь благородного занятия средь рабочей смены. Но всё же полностью отлынивать от труда у меня не получалось, ведь начальница вежливо помогла мне с этим, пообещав, мягко говоря, «устроить несладкую жизнь», и дни тунеядства моего закончились так же, как и начинались. Выпавшие на мою долю номера были очень чистыми: за исключением крошек и волос на ковре, я мог бы и не чистить их. Зайдя в три тысячи третий номер, я встретил моего приятеля: он сидел перед телевизором, внимая каждому слову, излагаемому прибором.
— Уборка номеров, — неуверенно сказал я, будто бы нарушая царский совет.
Дед молча улыбнулся вытянутой улыбкой и вышел за дверь, приглашая войти.
— И как вообще вам у нас? — задал я вопрос совершенно не в тему.
— Кормят вкусно, чистенько. В общем, хорошо. Правда, магазинов рядом нет, дыра полная.
— Ну, это не беда, — я поднял указательный палец и отправился убирать комнату.
Мы больше ни о чём не говорили, я лишь слышал скрип его блестящих башмаков тёмно‑каштанового цвета. И в сию минуту меня осенила мысль: «Почему я до сих пор не знаю его имени?» Я резко обернулся и было открыл рот, но за моей спиной никого не оказалось. Тогда я решил, что обязан спросить его имя при встрече. Закончив уборку, тут же забыл об этом из‑за усталости. Дни летели незаметно, я даже и не успел понять, как наступила пятница, если вчера был понедельник. В те дни я ощущал жуткую тоску от отсутствующих встреч с моим другом. Заинтересовавшись этим, я решил спросить у администратора, на что получил известие о том, что он покинул нас на пару дней и вскоре вернётся. Новость одновременно огорчала, но и окрыляла, давая радость скорой встречи. Я не без радости встретил деда и узнал, что он был на обследовании; после мы, как всегда, болтали о том о сём, наслаждаясь моментом приятной беседы с приятным собеседником.
Давая себе перекур в подсобке, я разговаривал по телефону с папой, как вдруг ко мне вошла коллега и завела ужасный диалог:
— А у тебя настроение сейчас какое?
— Ну, вроде хорошее, — сказал я, ставя звонок на удержание. — А что такое?
— У меня к тебе есть две новости: одна хорошая, другая ужасная. С какой начать?
— С хорошей, — сказал я, вытирая ледяной пот со лба.
— Тебе и Пашке завтра на работу не нужно идти. Это начальница сказала, — она говорила, будто виновата в чём‑то. — А насчёт плохой… Ты бы хотел знать то, что произойдёт, но ты не сможешь повлиять?
Я попятился назад от накатившего ужаса. Я молча кивнул.
— Пришло известие о том, что твой друг смертельно болен, может умереть буквально на днях, и я… Не знала, как правильней начать… — она замолчала, не зная, каких слов подобрать. Я тоже стоял в ужасе и отчаянии одновременно. Тут же я побежал к нему в номер. За распахнутой дверью веял ветер, но никого не было. Нигде во всём санатории его не было, но, повернув голову, я увидел, что он сидит во дворе. Я подбежал к нему с тяжёлой одышкой.
— Почему вы так спокойны? Как вы можете так смирно сидеть, когда вас может не стать с минуты на минуту? Почему не звоните родне, чтобы сказать слова на прощание? — его спокойствие вводило меня в ярость и в сожаление одновременно, и этот гремучий коктейль никак не давал мне остыть с напором.
— А что я им скажу сейчас, за столь мизерное время? Что я могу им сказать за сущие минуты, чего не смог сказать за всю жизнь? — говорил он это, не глядя на меня, не улыбаясь, без страха, без смятения. — Даже наговорив им сейчас упоительных речей, после моей кончины они будут помнить не меня, а мои последние слова.
В секунду мой язык отпал, чувства ослабли, и я сел на лавку рядом с ним. В тот день я уволился, не вытерпев такого поворота, и ноги моей в том месте больше не бывало по сей день.
Спустя год по сплетням донесли, что будто бы тот человек до сих пор жив. Но я старался не думать об этом прискорбии, дабы не навредить себе же. Берегите время, господа.
