Когда в такое тёмное время выглядываешь в окно, в домах часто не оказывается ни одного горящего окошка. Ты только взгляни, отодвинь штору и взгляни. Почти ни одного окна, которое не спит! В доме напротив горят только два окна из сотни. Чем они занимаются?
Как всё-таки огромны, как величественны эти монолиты человека, бетона и арматуры, как удивительно, что большинство их обитателей живут до того упорядоченно, что одновременно выключают свет и идут спать.
Живи они иначе, разве же появились бы эти дома? Если бы не объединились эти люди, разве возвели бы они башни, маяки, колеса обозрения, избушки и небоскрёбы, шахты и аэропорты, тюрьмы и белые дома? Эти шестерёнки крутятся, крутятся с единой целью – строить, возводить, прогресс, о, прогресс, да будет прогресс! Движение. Неважно куда, главное – двигаться, чтобы мир менялся, новые и новые метаморфозы, чтобы неуклонно утекали года и столетия из нашей жизни прочь, в учебники истории.
Вот только ни один механизм не может вращаться безупречно, даже между самыми безупречными шестерёнками может встрять соринка, пыль, пёрышко…
Мне, стоит посмотреть на этот спящий мир, часто кажется, что такая соринка – я и есть. А тебе? Светлое окно незадолго до рассвета. Мешаешься под ногами движения, из-за тебя и таких, как ты, это колесо сансары, пусть продолжает вращаться, но начинает слабо поскрипывать с каждым поворотом.
Стоит задуматься и начинаешь чувствовать, как тебя зажёвывают великие шестерни прогресса, как ты вот-вот к ним навечно приплавишься, ведь у тебя ничего кроме них нет – отрицать нельзя.
Человек несёт человека.
Человек за человеком за человеком.
Что стоит гвоздик, если он не вкручен в механизм?
Колесо без машины – к чему оно, спрашивается?
Нет, ни к чему, это правда.
Чайник свистит. Налей мне кофе, будь добр. Нет, сахара не нужно.
Мы вынесены на окраины истории, понимаешь? Мы – не те, которых планируют на чертежах будущего, не те, о ком будет написано в учебниках. Мы притекли – и, скорее всего, растворимся. Куда дальше?
Не растворятся только избранные. Но сейчас не так много Македонских, не так много Наполеонов…
Люди сейчас хотят один и тот же сахар, но в разных фантиках. И самые разные фантики начинают печатать с бешеной скоростью. Это последовательно их разобщает, одинаково их разобщает.
Подай-ка мне томик с полки… Нет, левее, синий корешок. Да, Бродский. Любишь?
«Не выходи из комнаты – не совершай ошибку!»
Вот, пожалуйста.
За что бы нам, песчинкам в механизме, держаться? Хотя бы за Бродского. Пока не настало время, когда для человека по нажатию кнопки искуственно пишутся гениальные стихи, у нас есть надежда на счастье и в пространстве затхлого коридора, между дверью и счётчиком. Но гляди в оба, это время на подходе, оно маячит за углом грозной фигурой в чёрном пальто. Прошагает мимо или набросится? Что у него за пазухой – пистолет или шоколадка?
Пока книги на моих полках остаются живыми, жизнь ещё хороша. Но книги живы только до тех пор, пока живы мы.
Мы до этих книг, конечно, никак не достаём. Но когда-то они вышли из нас. Не думаешь? Они тоже выбивались, но они перебороли это, стали громче и ярче своих механизмов…
Надо же, уже занимается рассвет. Сколько времени? Погляди-ка, почти пришло утро.
Наступило время похожего одиночества. Одиночества в городах, в толпах, противоестественного одиночества… В двадцать первом веке очень модно говорить об одиночестве двадцать первого века – это как жевать популярную жвачку. Как парадоксально!
К чему я клоню?
Я просто подвожу итог. Человек остаётся человеком, движение всегда небезупречно. Если бы человек был идеален, он бы никуда не двигался. Хороший индеец – мертвый индеец да? Движение – самоцель.
Движение тебе обещает летающие машины, но почему ты думаешь, что они не будут противны тебе также, как дряхлые автобусы?
Всё одно…
О, я вижу! Посмотри. Зажигается свет в окнах. Люди начинают просыпаться. Они начинают двигаться. Как думаешь, куда? Тебе никогда не было интересно, о чём думают люди?
О чём думает песчинка человека, упрямо скрипящая между зубьями, когда, к примеру, выгуливает собаку в тёмные четыре утра?
Может, все эти люди счастливы. Может, все они захотят со мной поспорить.
О чём я? Скрипи, мелкий песок, скрипи погромче! Тогда тебя, может быть, услышат. Тогда мы, может, поймём, что все мы разные. Может, кто-то подумает, что скрип – это песня, обращение, манифест, искусство… Машина движется, её не остановить. Это – факт, кроме неё у нас ничего нет, мы пока твёрдо стоим ногами на своей земле.
Но всё же ответь мне. Кто ты, всё-таки, в этой машине?
