Святая материнская любовь
Таится в сердце женщины – от Бога.
Спасает от любых вериг-оков
В ненастный час и жизнь отдать готова!
С. Мельникова
Никто не забыт и инчто не забыто,
На все поколения и все времена.
О. Берггольц
Четвёртый год шла война…. Четвертый год как в душе Аграфены Степановны жила мучительная тревога о сыне…
В последний раз ее Гриша был под родной крышей в далёком сорок втором, украдкой, одну только ночь, или, точнее уж, несколько коротких часов до скорого летнего рассвета…. А два месяца назад пришло письмо от него, тревожное, заставляющее глаза наполняться слезами, а Аграфену Степановну, мучительно вздрагивая, раз за разом пробуждаться по ночам от и без того чуткого сна… «Мамочка, — писал Гриша, — генерал Толбухин свое дело знает! Наступление! Мы идём на прорыв! Они бегут, бегут к Херсонесу, беспорядочно, как крысы, только гонит их не дудочка из детской сказки, а наши русские, советские, танки! Предчувствую скорую здесь победу! Сердце переполняет радость, такая огромная, какая бывает, когда проснешься утром в День рождения и видишь на стуле у кровати много нарядных свертков; и день ещё только в начале и впереди обещает одно только хорошее… Целую тебя, мама, надеюсь на скорую встречу, когда смогу прижать тебя к сердцу не только мысленно. Береги себя, родная, этот день наступит уже совсем скоро…»
Письмо пришло в мае, и с тех пор до сего дня, 22 ноября, других вестей о сыне у Аграфены не было… Сегодня ей думалось о Грише особенно часто…
День проходил в привычных заботах: прибрать избу, подлатать ветхую телогрейку, заготовить морковь для чая, который, хоть и отдавал на запах деревом, но хоть цветом напоминал о прежней, довоенной жизни… Чаем она оделяла соседок, а иногда и приезжающих из соседних деревень баб и ребят… По хозяйству справлять в последний год было нечего… Лошаденку ещё в сорок первом отдала она отступающим через деревню солдатикам: будет хоть, куда вещмешки скинуть, да отдохнуть немного в нелёгком пути… Корову Зорьку прошлое лето свела в лес, к партизанам, им там, кажется, нужнее… Вскоре отряд передвинулся, и Зорька, оставалось надеяться, не загинула в лесу, а ушла с солдатушками, и где-то там, за нее, Аграфену, приближает рассвет победы…
Среди обычного круга хозяйственных забот женщина то и дело замирала на несколько мгновений, уносилась памятью в молодые годы, в Гришино детство.. Думалось ей, что вот тогда она его берегла и защищала (от собак, от страшных снов, да даже от деревенских гусей), а теперь вот как… Он, ее сыночек, герой, заслоняет собой где-то там, на далёком фронте, не только ее, Аграфену, но и всех добрых и честных людей, которые связывают сейчас с советской армией свои страхи, мечты и надежды…
Покончив дела по хозяйству, Аграфена принялась за вязание. Зима приближается, носки и тёплые варежки как раз очень пригодятся бойцам на фронте, и хоть этим-то она, Аграфена, сможет им немного помочь, хоть здесь найдёт выход нерастраченная материнская любовь ее…
Вязание разгоняло тревожные мысли, треск свечи навевал мысли об уюте и покое. Аграфена вслух шептала слова, услышанные когда-то в детстве от бабушки: «Радуйся, Всеблагая Скоропослушнице, прошения наша во благо исполняющая…» А прощение у женщины сейчас было только одно: «Спаси и сохрани сына моего, Григория, от напрасной смерти, пошли ему спокойную совесть, дух крепкий и одоление врага…»
Время не оставляло шансов на особую религиозность, уж тем более на то, чтобы изучать священную историю…. Однако, за этими простыми словами представлялся ей некий образ общей матери, доброй, прощающей, со строгими и печальными глазами, готовой всякого выслушать и поддержать…. Богородица, как помнился Аграфене виденный однажды в раннем детстве образ, одну руку держала у сердца, будто оно и у Нее заходилось от боли и страха за судьбу миллионов женщин, стариков, детей… И в то же время тянулась изо всех сил к Сыну, желая обнять, защитить, утешить… Но всё не могла коснуться… Так Он был близко и так далеко… Совсем как ее Григорий сейчас …
… Скоро шепот смолк, комнату озарял только небольшой язычок пламени… Женщина, измученная заботами дня, задремала… И чудился снова ей сын, как он, трёхлетний, бежит он нее по пыльной деревенской дороге, прямо к реке, к обрывистому берегу, и она, едва поспевая за ним, холодеет от страха, что вот-вот и уже поздно, и уже не успеет схватить за край рубашонки, не спасёт…
Однако, подбежав к берегу, видит она не речку Истерьму, видит поле, развороченное взрывами…. Бредет по нему, спотыкаясь, вглядываясь в лица, ищет сына, окликает по имени…. Но этим лицам с печатью смертной муки нет конца, как и рукам, цепляющимся в последней надежде за ее подол… Эти цепкие пальцы она почти ненавидит за то, что замедляют ее шаги … И нет ее Гриши среди них, а сердце заходится всё сильнее, предчувствуя беду: вот, кажется, ещё немного она помедлит, и будет совсем уже поздно, и ничего нельзя исправить… Но ведь она же мать! Мать! Как может она не отыскать собственное дитя…
Вдруг, кто-то легко, невесомо, коснулся ее плеча. Темно-карие глаза, вобравшие всю глубину этой вывороченной, грубо потревоженной земли, глядели на нее испытующе и строго. «Кого ищешь, Аграфена? Разве не каждый из лежащих здесь нуждается в тебе? Разве не для спасения хоть одного из них привело тебя сюда сердце твоё? Слезны мольбы твои о сыне Григории, о защите его, о покрове его… Но, вверяя его заботам моим, скажи, Аграфена Степановна, знавало ли твое сердце милосердие и любовь материнскую. Такую, что долготерпит и не ищет своего? Поверь ответ своею совестью, жено! Читаю Я в сердце твоём… О корове помышляешь? О лошади? Если так, достойно сожаления милосердие твое, ибо, «если раздам все имение мое, а любви не имею, нет в том никакой пользы…» Требуй от себя любви, Аграфена, деятельной, искренней, сердечной… Тем только спасёшь и себя, и сына….
Женщина очнулась ото сна быстро и внезапно. По щекам, скапливаясь в глубоких морщинах, бежали слёзы, сердце по-прежнему колотилось так, что сложно было дышать… Но не сидела больше в нём боль тупой занозой, наоборот, впервые с тех пор, как проводила она Гришу на фронт, стало Аграфене легко и спокойно: она мать, русская мать, и каждый из этих мальчиков — ее, ее сын, бдительный защитник Родины. Души их, в отличии от её, Аграфениной, бодрствуют.. Не только чтобы не быть застигнутыми врагом врасплох… Но и для жизни духа бодрствуют они, готовые отдать жизнь за Отечество и товарищей… Как верили они в этом сновидении в нее, Аграфену, в надежде на спасение и исцеление… А что она….
…. Решение созрело быстро, с рассветом. Аграфена заперла одиноко стоящий на отшибе свой домик и уехала в город…
На фронт по возрасту и немощи она уже не просилась… Стала помогать в госпитале на территории школы-семилетки… Нельзя сказать, что забыла о сыне… Нет, просто не было времени предаваться напрасной тревоге… Мало ли дел: щипать корпию, стирать бинты, принимать раненых бойцов с приходящих эшелонов, нести ночные дежурства, во время которых нередко приходилось на своих плечах спускать в убежище тяжелораненых мужчин, для которых она сейчас была единственной опорой и надеждой на спасение…
Некогда было думать о своём горе там, где, среди крови и смерти, каждому так дорого было слово утешения и искренней веры в лучшее… Спокойной, с ясными глазами и мягким голосом, с руками, набравшимися твёрдости в нелёгкой работе, ей как-то что ли больше верили, чем вчерашним школьницам, хоть и окончившим курсы медсестер… «Мамитэ», «мамика», «аэти», слышала она отовсюду и спешила на помощь, даже зная, что не хватает лекарств: несла с собою утешение, даже предчувствуя, что может уже лишь только разделить с человеком его последние минуты…
А когда в редкие мгновения отдыха все же накатывала тревога, повторяла одно: «Любовь долготерпит, не ищет своего, всего надеется, все переносит…»
…В один из холодных апрельских дней 1945 Аграфена Степановна среди на все лады произносимого обращённого к ней «мама» уловила, как ей показалось, те интонации, которые так хорошо распознала, когда в детстве ещё проводила бессонные ночи у кроватки, пока Гриша страдал от кори, мечась в жару и вжимаясь в стену, в спасительную полутьму, потому что даже свет лампадки терзал полные слез родные глаза… Голос этот, хриплый от надсадного кашля, просительный и словно злящийся на себя за такую слабость, Аграфена узнала бы из тысячи — голос ее сына…
В это раз она не бросила перевязки, не позволила овладеть собой напрасной надежде… Лишь только закончив, ободрив старого инвалида, на ходу подтыкая одеяла и поднося к лихорадочно запекшимся губам жестяные кружки, двинулась на этот голос, желая и боясь поверить….
…И вот он лежит перед ней… С чужой незнакомой щетиной, с перебинтованной головой, с висящей на перевязи рукой, далекий и страшный в бреду, весь оставшийся, кажется там, на поле сражения… Но такой родной и близкий, с родимым пятном на груди и россыпью родинок на левой щеке, которые в детстве так часто она целовала… Ее сын вернулся к ней… Вернулся потому, что кто-то другой (быть может, какая-нибудь сестричка, маленькая и слабая от голода и недосыпа) вынес его на своих плечах из огня. Вернулся, потому что в санитарном эшелоне берегла его жизнь, не смыкая глаз, девушка, которую не поворачивается язык назвать по-новомодному санинструктор, а почему-то только сестрой милосердия, хотя за это сейчас над нею бы посмеялись… Вернулся потому, что она, подобно десяткам женщин, что видела здесь каждый день, растворила свое горе в чужом, и оттого легче стало бремя его, потому что любовь, самоотверженная и бескорыстная, превыше всякой тайны, всякого познания, всякой веры…
Он вернулся, а она дождалась, наконец-то смогла коснуться, прижать к сердцу, чтобы почувствовать, что теперь уже не потеряет, что в их жизни, должно быть, началась новая страница, светлая и счастливая, на которую (впервые за долгое-долгое время) не страшно, а так желанно взглянуть…
…Здесь же вместе с другими пациентами Аграфена Степановна и Гриша, смеясь и плача, встретили 9 мая весть о долгожданной победе… Отсюда, с госпитального порога, сделали первые робкие шаги в новое, послевоенное настоящее… Но это уже совсем другая история, а сейчас лучше оставить их, чтобы не мешать наглядеться и наслушаться, чтобы позволить, наконец, стать счастливыми…
А мы, потомки героев тех огненных лет, помолчим благодарно, и каждый вспомнит о своем фронтовике-герое и повторит, словно клятву: «Никто не забыт, и навеки ничто не забыто!»
