Пастухи отправились пасти облака на другую опушку, чтобы ступить на пристанище и распинать Христа по расписанию. Им осталось лишь роптать, кружить тучами да молить Бога о зачатии Вербного воскресенья. В их тяжёлой неделе пусть найдётся место, где они, будто в колыбели, качаются. У накрахмаленных наволочек края деяния сжаты, но возвращаются в первозданное принятие. Тапочки после взлёта так и остались на подоконнике. Зашли пастухи в обитель, как гости незваные средь околицы. Неделя превратилась в пристань, сотворённую под боком у шершавого рая.За души человеческие следует роптать. Роптать за души — и нежиться, пока возносится глас облаков. Солнце забилось в этой залежи ваты. Оно вот-вот отскочит от туч, упадёт и опалит всё вокруг, как паяльник или бедняга-плафон. И кажется, будто что-то проскользнуло сквозь разрозненные, чуть возвышенные, хрупкие плечики оконца. Костяной обшарпанный позвоночник рамы еле держит их, хотя они уже покосились. Расколотая надвое голова напоминает крест, желая предвосхитить появление солнца отпечатком его поцелуя. Превышено разделение плеч и головы: плечики покосились, и треснули мои собственные. Обветренный пол полирует босые пятки. Расселились лапти безголовые и разбросали кожуру, растёртую в апельсиновую цедру, по углам и закоулочкам. Сделали это намеренно, в наказание мне, совсем не оставив места.Мне в центре хоровода моих же следов,средь солнца со вспоротым горлом средь бела дня и, приходского сцепления этих же вмятин, как на ладошки у бога тесно , особенно когда ладошка сжимается в кулачок.
Хочется как-то вымолвить: «Боженька», да боишься имя его опорочить. Подождите, кажется, я его потеряла. Я искала в комодах, в тучных шкафах, слегка пришпандоренных к полу вразвалочку, с дверцами, которые расхаживали и закрывались, как диптих, всегда оставляя зазор, чтобы не схлопнуться. И я взгляну на шпалеры, раскатаю их и что-то похожее найду. Птицы в сетке –как узоры на гобелене. Даже когда одна птица сместила своё положение, остальные вовремя спохватились и зацепились: держится сетка, держится узор. Рисунок явственен даже с этими вывихами и заплатками изворотливых птиц. Они, как наседки, следят за движением, сторожат, друг с другом мнениями сверяются, у неба полёт выпрашивают. Но подчас иные запутываются в сетке и остаются израненными в узле. А после — как крылатки пронесутся к райскому саду.
Трещат, перетираются в моторе спицы. Шерстя перебираются, как блохи, прыгают отзвуки, набитые песком и шорохом в гармонивой пристройке. Радио дёргает антенну, как маятник. Метроном перевёрнут и издаёт тот же звук, что и настенные часы. Приподнимем завесу ещё на одну петельку. И прокрутившись, прокрутившись ещё раз, замечу: боженька, оказывается, всё это время выглядывал из занавески. Ходил за мной по пятам, как тень, немного нагнетал, собрав, как мне казалось, всё дурное позади, чтобы я могла испугаться, обернувшись назад. Выжгло солнце стены на домах, штукатурка посыпалась . Расплодился ворс. Расслоились облака, и этот маковый пирог рассыпал из гнёзд своих бусинки — начёс из вороха веточек. Двинулись крылышками стрекозы теренькать на крышах, да слиплись и лопнули, как мыльный пузырёк. Луна, хлеставшая лаптями по косым кустам, всё же споткнулась и со стыда притаилась, теперь только слегка выглядывает, посматривает, как бы кто не увидел. Кусты сами разворотили себя. Зажжётся лампочка, и отразится в окне свет, как сотворение луны; её ребристые пяточки потом отпечатаются, пробегутся по твоей сутулой спине. С губ свет скатывается, и на голову бросаются со звоном её абажурные капельки — их не стереть никак, въелись. И вновь эти белые вмятины загонят меня в закуток. Толкаются друг с другом, и кажется, они серебрятся, трудятся над тягостным кругом. Но разлад найдёт себе место, нить с бусинами прервётся, выплеснув всю душу наружу, всё скрытое проявив и всё, что придавало целостность. Мне бы рассмотреть всё, весь этот антиквар… Вот здесь, кажется, я пью из тощей кружки бабушкин компот с перезрелыми гроздями дня.
Залатать бы её так, чтобы ещё больше не поранить, сотворить бы начало, растопить бы себя в кладовой рая, отковать из её рассветов прообраз счастья. Баранки, малиновое варенье и пристройка абрикосовых гроздей, хвосты, оторванные от хамелеона. Эти дорожки припудрены масляными слепками. И припоминаются сандалии с усами, протолкнутыми за пальцы. Заливное с блёстками брюхо проносит твои мозолистые ноги на своём впалом панцире. Обгоревшие от масла, растопленного только-только с печи, в огранке снятого, моросящего на щёки, – как через тёрку проскочившая малина. Шоколадная крошка по сторонам дома сцепилась в ворс, на прилегающих газонах, и палочники улеглись на этих крышах.Жуки в обёртке от конфет расхаживают. Один — с желе арбузным и начинкой-ядрицей, пыхтевшей под солнцем, пунцовой и кумачовой внутри, сквозь которую просвечивает припыленный мармелад. А на другом брюхе, жука-солдатика, взрощена фасоль под цвет монеты червонной. И небо цвета лососевого, и семейства осетровых лампадки. Глазницы на бабочках — узорчатая клеёнка, обмотаны крылышки драже. Плешивые пятна в земле разложены; примостились, спрятались на ещё не скошенной траве. Жук деревянный барахтается, будто небо притаптывает, велосипедит ножками, никак не может перевернуться — беспомощен.
Эти мосты, виднеющиеся из окон, — полурублики, полубаранки. И эти рдяные хвосты на пережаренных солнцем пятках, слоняющихся по кучерявому пастбищу, пришаркивая. Посеяли на ободке своем кружево из прутьев эмалевых. Наверное, и под воду они тоже примостились, узелками в кирпичики сцепившись, чтобы рыбкам было легче перебраться через эту кашицу-калитку. Приправили рябью, так что волны зарычали, и остались потёртости, царапины и без того безвкусное горе от размокшей баранки. В чай её обмакнули да пальцами не удержали. Затопили. Забыли. Оставили. Брызги в разные стороны, рука цепляется за грани и не может достать её из стакана. Лишь накипь солнца осталась, расползлась по краю кружки. Поскользнись, ну же, поскользнись! Хвостами изогнулись дорожки. И эти сливки кто-то неуклюжий там, на небесах, замешивает из облаков венчиком, так что брызги летят на тропы, на стол, из кожуры абрикоса сваянный, скрупулёзно вычищенный. Разлили спозаранку, как будто кто печёт из облаков шарлотку то ли мороженое растапливает. Надушены прохожие: Яблочный Спас у них на макушках. И эти брызги летят поодаль. И чья-то жизнь кроится за тюль, под тенью, падающей от лица Бога.
Вся тинктура из серенького неба, из запаха семечек сворачивается, сгорбливается над взъерошенным рыхлым чернозёмом, который просачивается грудой, но, замешкавшись, просаживается под пяткой и напоминает своей упитанностью чернослив — тёмный, густой, напыщенный всеми вкусами, соками, сортами природы. И эти дома, как ковры, встрепенулись. И кто приклеил аппликацию вместо окон? Смола-слюна солнца потекла по ковру с шерстью, как у барбоса, останками голыми потрёпанного, как золотого-медового, как статуя с пролежнями. Как будто кто-то на ковёр крошку печенья накрошил и песочный пирог, и, кажется, лепестки пересохшей мимозы запутались в этом газоне безбожно.Приспешники улицы — фонари: они мотают головами, рассыпая масляные слипки, свитки, раскатанные дорожки. Промазали маслом асфальт облаками нависшими, как по бутерброду, и эти капли льются из гортаней фонарей. Вбирая, вытряхивают, как из-под ковров пыль, а из почвы — остатки. Эти слепки, вбиваемые в газон, они будто своими корнями впитывают через глотку свою, возносят и опускают свои белобрысые головы, в которых уже чересчур мешок переполнился, и, обёртку снимая ночи, они растапливают, переваривают это застывшее масло, нагревая в душе. И стекает оно по рукам, по капюшонам, по носам, замершим, припудренным холодом, мажут они свои щёки, вбивая эту пудру. Так что щёки болеть и трещать начинают от перегруза. А они всё макают головы, пытаются схватиться за макушки, но подчас соскальзывает их угол обзора по плечикам увесистым, широкоплечим. Соскальзывает и со стены, и падает на половицы, и под ноги ложится, бьётся и принимается креститься. Даже в темноте не без Бога. Поднимаюсь, и гулом отдаётся подвесной подъезд сморщенный. Солнце — чехарда. В шарады играет беспечно, сжимая подлокотник и кресло своей тяжестью развалив. Погром, но жизнь продолжится, ведь у других всё такой же ровный пол.
Глаза зажмурились. Люди плавать научились, когда облака над ними склонились, в их затылок поцеловали, втёрли крошки печенья топлёного в висок сухими руками. Затаились гости, расползлись, раскидались по улочкам широкоплечим и узкообразным, бродят, как дикобразы, шерстят и в карманах перебирают, пересчитывают: горсть счастья трещит шалостью, шелестит. Усыпляя волка и тень с калитки раскатав, запинается словцо. Тень-тенюшенька переминается с ноги на ногу, чтобы сообщить известие: «Бабушки не стало». В руке, оказывается, был шар, существование которого я заметила только после того, как он сдулся до жимолости. Веер от солнца ужался и затолкался под рокот дверцы. От мягкости земли подкашиваются ноги, слегка спирает дыхание — уходит в пятки, а там уж в корни. К асфальту меня серая река-рука прижмёт, и я прочитаю щекой все силуэты в трещинах. Грохоча, обугрятся, а вскоре обломятся прутья у калитки.Я же попрошу: разори мою душу, чтобы вместить сокровенное. Ну же, сотвори мою душу заново, сотвори в свой последний вечер свою песнь последней встречи, что спасёт меня от всего дурного сброда, вздора и душу мою, за рай бултыхающую, поднимающую душу мою, зазря тревожащую, без причины из сна выводящую, без причины в сон гонящую, одеялом кроющую. Отпусти меня на просторы, отпусти меня, хватит сжимать в колючих ладошках, в колючей обёртке рук. Отпусти меня на покой дневной, ночной, отпусти меня под молчание. Лишь шелест листов навесных не отвлечёт меня, и то, как они загребают лучи и сыплют мне в глаза, и как они волнами набираются — не сразу успокаиваются. Держи меня крепче, чтобы я не упала, пока не проснётся моя упрямость. Держи меня, пока я с кроватки своей не встала, качнувшись россыпью кудрей своих, и не упала в кроватку обратно.
Восхищение, как молитву-исповедь, я зачитываю эти слова и тянусь словить мысли свои — шаловливые, детские, смешные, раскованные, сизые, голые, глупые перед небом и рекою. Они прянут, ступая, осыпаясь в покое. Вязнут тополя, корни поверху пуская. Обои с берёзками, корью болеющими, погрязли в омуте.Тень на полях сопит, посапывает. Они ждут, что ты найдёшь повод с ними встретиться, пройти через этот омут, спуститься и распутать завязь. Я не могу без тебя, моя милая, лохматая, но иногда с приглаженными, отутюженными солнцем волосами. Каракулевые облачка покрыли лаком кусты.Разлеглись люди от усталости на ветках мозаичного, облепленного витражами арлекина. Протянулись вдоль каркаса до самой макушки трещины на ветках дуба-правдоруба. Скукожились, пытаясь подражать его облику, стали чем-то похожим на деревянных жуков, хамелеонов, палочников. Они будто пытаются сплавиться, в кору себя впихнуть и заместить однообразность. Их как будто скрепляет узлами в его болезненных, запутанных ветках, сбивает в комок.Кажется, временно, не заблаговременно затюкан, затравлен дуб — моё дерево. И чьи-то руки плетут молебен из колец дуба, увековечив песнь жизни, перемолов её после в вечность.
Свет, кажись, идёт, и он к себе зовёт в суматохе дня. Вздёрнулся у открытки нос, а в ней написано: «Да храни вас Бог». Лес, дорожка… Вот бы она стояла у моего окошка, как звезда, свисала с неба на моё оконце. Я открою калитку со вспорхнувшими прутьями, сжав в руках конверт, при этом боясь помять его.Всё никак звезда не скатается в горошину, чтобы от сна впечатление не испортить и ночью не ворочаться. Духами её веяло, сердце её трелями крыло — то большое, улыбчивое солнце из подаренных ею открыток. И, цветы распустив, дорогу-путь уложив, дало возможность в сад чудесный зайти, что сошёл с разукрашенных открыток. Посетить тот мир, напечатанный из самого распустившегося сердца, где бутоны расписные, развалившиеся на бумаге, крутятся как юла вместе с вбитыми буквами.И этот ковёр пестрит, при битье мухобойкой отдаваясь пылью, будто птицы из фетра в цветах хохломы.И тут я подмечу щербинки у зубчатого дома, схожие с перекладинами.
Мне кажется, в этих щербинках прячется она — как птица белобрюхая, пребольшая, что на склонах обитает, выслеживает и знает больше меня. В челюсти пола, в коконе слова. Волокна пола — микроскопические, разрозненные развалины. И кто-то продолжает перелицовывать мир. И море, извёртываясь, не желает уступить. Коконы лип — как серёжки. Тополя — её пена, сбросившие до голени её усохшее тело. А плов её — зерно к зёрнышку уложен, щёчками перетирается. Дома все в икринках, точно слоистый бутерброд, маслицем-солнцем намазанный. Эти щербинки дома — точно перекладины. Бог из этих волокон полена кроит молебен. И будут трещать, будут сторониться людишки, боясь попасть под крыло большой, пребольшой, отцепившейся, взмывшей ввысь птицы.Сегодня я плакала, но небо благосклонно было над головой — не стало меня беспокоить забрюзгшими, жирными тучами. Стогом сена лишь обрасло, что, увлажнённый плевком солнца, слёг по швам. Смиловалось ненадолго, одарило после настолько сальными облаками, что приклеились к нёбу волосами ломкими, и из них скрепили лоно, сваяли. Но оно не прикрылось в укор мне иль солнцу. Небо не стало перетираться этими носовыми платками, чтобы бывшее льном осуществилось в хло́пок или ХЛОПО́К. Облака не мягкие, а такие, будто спины их скрутили и раскатали до лоснящихся прядей от солнечного перерезанного горла, так что они сцепились в немытое, необтёсанное нёбо стола, пожирнели и стали верхним слоем лона. В укор мне иль солнцу небо не стало перетираться, но платками так и не утёрлось.
Туповатой болью разрезали небо. «Необтёсанное нёбо!» — прокричало солнце, которое своим языком причесало всем головы. Съем за завтраком её кожицу; в кашице проявились дольки от трафаретов кисельной занавески. А мне кажется, я застряла в этой щербинке пола, в этой челюсти слова. Он и съесть меня, проглотить не может, да и выплюнуть не получается. Не по-лу-ча-е…Мне бы быть взбалмошной птичкой да гулять на небесах. Растрёпанной, с проплешинами на грудке, желательно — с порванным крылом, чтобы научилась ползать и росу с листьев вбирать клювом. Высунувшись из гнезда, вдохнула воздух так, что вышел вскрик вместо обратного воздуха, вместо отфильтрованного воздуха, — и сразу свалилась. Пахло цитрусами и персиками, созревшими в микроволновке, мягкотелыми, смоченными росой. Разбросали же вблизи цукаты, не смоченные в соке из корок апельсина, а без увлажнения они присыхают. Душно. Солнце кожицу сбрасывает, прямо как апельсин, растирает личико себе, и дольки свои оно бросает по этим пастбищам, по капели и проводам. Оно сбрасывается и попадает в воздуховод, прямо в эту крохотную квартирку. Душно.
Дом насупился. Закашлял воздуховод и обиделся. Небо стало как простокваша. Зернистые, творожные облака. Хлопья разлетаются по кепкам домов, и в лёгких фильтруется воздух — такой трескучий, трясущий. Смешивается в грифельном коробке с песком, теплеет, желтеет, и горячо как-то в лёгких, и стали они хрустящими. Сыплются хлопья из порванной поперёк упаковки. Мёда добавить забыли, нет желтизны на спинах — будто кто отстирал в стиральной машинке под шестьдесят градусов, так что сжались, расплывшись изначально от тряски в мякиш. Вычистили до белизны.
Сервиз цвета палевого топлёного молока с какими то феями, чересчур худеньким и чересчур улыбающимися с окантовкой цвета ряженки на шее ,обои подкоптились располнели подобрели .
С какой то жёсткой примесью больше похожий на глазурь в которую наклоняется всей силой палец толкается и всю эту гладкость и попадает прямо в этот скрюченный желток из желатина и лимонной крошки . Вафельное гофрированное полотенце, цвета палевого, пахнущего спора́ми.все ещё сыро в комнате Но у меня гольфики вместо шерстяных носков.
А ты пиши и дальше про земные приходские Проплешины, про приходские трещины .
Нечего боженьку беспокоить
Своими мыслями глупыми сизыми
в самой церкви под высоченными колоколами, под эстрадными шагами. Краску ребенок проливает, пачкается и по полу ползает и душеньку свою за края изливает и радость свое незыблемую, не истертую. Он все это кляксами разбрасывает и ломается грифель у карандаша в самом расцвете при свече звенящей на заносчивой конце речи в своем излюбленном поместье ставит за упокой свечку, стоя на стремянке . Как ребенок верю этому затхлому этому деревенчатому месту истленчатому. Без башмаком пришедший ребенок выпрашивает как милостыню, исповедь как вещицу для избранного, как вещицу для избалованного и бесчеловечного, и обезличенного, и безликого,и утаенного в кулачке ужатого, за спинной упрятанного, упитанного, упрямого, румяного, смешного и судьбой закалённого, слезой изукрашенного, глупого и до боли кроликов в животе ребенка .
Я жду тебя на берегу, жду, когда появишься. Небо слегка отутюжится, разгладится, и пристанут уголки губ к одарённым дуракам, которые принимают поцелуи как данность и прячутся от главной странности, и праздности, и дотошности — до приватности сердец и до старости.Всего тебе хорошего. Всего тебе самого счастливого. И самого благосклонного Бога над твоей головой. Пусть он будет наделён твоей судьбой, пусть он продолжает искать потрёпанные стишки и ткать на гобелене узор. Бог кроит это полотно. И никогда оно не будет закончено. Пусть он, не торопясь, продолжит работу — прошу, пусть он его никогда не закончит, соразмерно это твоему детству, застрявшему под крышкой в банке персикового варенья. Рука в эту банку никак не пролезет. Даже с кривой, неровной вышивкой, даже с зацепками — пусть он продолжает клепать из твоей веры источник силы. Пусть он продолжит.
и я увязну в мякоти этого с толстой кожурой апельсина, слякоти, что наступает после его брызгов на асфальт протоптанных, там где кожура его падает, там пролежни на асфальте в цедру затираются .И варенье в слои шарлотки, в кекс громоздкий собирается из которого видны оконца из которого видна сердцевина, которая вот вот развалится
Лысина на полях, от такой шелковой шапочки от такого ухода, от такой нежности вспахивающей, возрастила бутоны зефирные и они кажутся, тяжелеют на в на поставке моих рук ,вот один вишневый уткнувшись подбородком, тяжелея, распускается.
Дай мне собраться, чтоб я успела к зачатию небом рая. С чистейшей карикатурой склеен шпалер .
От этой любви из под ковров шерстяных бабушкой на рынке подметивших , из под шрамов вдоль этого грубого поля пола стихи проросли.
Да храни тебя бог,
Твоя бабушка Таня.
