Скрипач
Холодны пальцы, руки спокойны,
Звуки уложены в душу, стройны,
Не отступиться – третий такт,
Взглядом ищешь контакт.
Первая нота – стремленье к свету,
Хрупкий бемоль тяготеет к ответу,
И на подставку летит канифоль…
В пике арпеджио соль.
Вдруг вспоминаешь – руку повыше,
Раз – вибрато, и слышишь, слышишь –
В ритме, два-три, летит смычок,
И на конце – скачок.
И у колодки – готов? Внимание!
Всё на мизинец сведи сознанье,
Тяжесть бетховенской ноты ми
Ты на него прими.
Третья позиция – плавно уходим,
В сбитом с пути дыханье доводим
Тонику вточь до конца смычка…
Не допустить рывка.
Невыразимое
Невыразимое подвластно ль выраженью?..
Я не молчу, о нет, я не молчу…
Я сам себя учу простейшему сложенью,
Я два да два сложить себя учу.
Простых словес не нанесёт стило –
Им в нашей речи нет изображенья.
Я говорю железом об стекло,
Я говорю оттенками движенья.
Глаголю поручнем морозным у щеки,
Надрывом фонаря в Неве шершавой,
Как безобразны, Бог, о, как наги! –
Слова мои, встающие октавой…
Я умолкаю. Морось щиплет лёд.
Прости, Господь, мой голос слаб и грешен.
От мыслей и души ты знаешь код.
Не осерчай, что путь в неё заснежен.
Белый романс
Господин адмирал,
Раскурите румяную трубку,
Кто-то ночью украл
Нашей чести больной кутерьму.
Господин адмирал,
Спуститесь украдкой в рубку
И последний сигнал
Подайте себе самому.
Эта ночь коротка,
И приказ отдадут непременно,
От того ли легка
Эта смерть и последняя жизнь?..
То ли вздрогнет рука,
Опрокинув на бороду пену,
То ли сабля легла
На поверхности пенной – держись…
Господин адмирал,
Вас вчера расстреляли матросы
И отбой отзвучал,
Прокатился порохом нот.
Не ищите кинжал –
Он отправлен в совхоз на покосы;
Сквозь разбитый бокал
Ваш фрегат продолжает ход.
Прозиметр
Чай налит. Когда мне грустно, я всегда пью чай. Даже если не хочу есть,
да и пить-то не сильно хочу. Пью кипячёную вкусно пахнущую воду,
не думаю и смотрю в окно. Иногда там светло. Иногда темно. Сегодня –
светло очень. Потому что
что-то нынче луна яркая слишком
и непривычно большая.
Выйду на балкон, расплетая косу,
Нагая,
Босая.
Где-то там над лесом, Ершалаимом,
Черная четверка летит: «Счастливо…».
Залетит четвёрка в Ершалаим;
Дальше с пятым рыцарем
Вместе летим.
Ничего не спрашивай, не понимай.
Просто кто-то выдумал: «Ад» и «Рай»,
Просто человеку пришло на ум,
Что есть «Сад» и «Банька», так, наобум,
Написал, да выстрелил – все дела,
Только где-то яблоня зацвела,
Только баньку выстроил кто-нибудь…
Ну да ты не слушай, я так, забудь.
Пролетим над лесом мы, пять теней,
Самых настоящих, да тем темней.
Знаешь, кто-то скажет: «Девять кругов»,
Сотню незатейливых бросит слов…
А они как вырастут под землей! –
И катайся-мучайся, милый мой!
Смотрит на Пилата толпа зевак.
Только штучка скверная, так, пустяк:
Что «Пилата» выдумали от тоски:
У сандалий кожаных ремешки,
Плащ кровавый, хлопоты, да мигрень,
От ступней до темечка – просто тень.
От того летим сейчас впятером,
Пролетаем девушку и балкон,
Пролетим и реку, и жизнь, и сны,
И один останется свет луны…
***
Пролетит шесть всадников над Москвой:
Кем-то там придуманный Мастер мой,
Четверо плащей, да нагая я,
Оставляя чаянья бытия.
Будет нам и банька, и сад, и ад,
И прощённый давеча наш Пилат,
Как и В–сад–ник, в сад–ик вернёмся мы,
Причастимся светом большой луны…
Ни луны, ни месяца за рекой –
Нет надежды в вечности – есть покой,
Есть веранда, берег, где Мастер спит
И призыв: «Любимый мой, чай налит!..»
