Была среда. По средам она всегда просыпалась раньше будильника. Не потому что боялась проспать — бояться ей было нечего, она давно уже никуда не опаздывала, да и некуда было опаздывать. Но всё же она вставала раньше. Виной тому было странная, неправильная, неуместная надежда, заставляющая просыпаться по средам уже двадцать лет.
Табурет ждал её у двери. На него она садилась выпрямив спину и плотно сдвинув колени, ожидая чего-то, может кого-то, во всяком случае, она ждала.
Шаги.
Она узнавала их из тысячи. Тяжёлые, шаркающие, с остановкой на третьей ступени (там начинала болеть нога у почтальона). Скрип почтового ящика на первом этаже. Потом её этаж. Шарк-шарк. Остановка. Металлический звук у самой двери, потом ничего. Она подождала минуту, две. Но тишина была оглушительной, плотной, заложило уши. Тогда она подошла к двери и отперла её. На старом, пожившем коврике с надписью «Добро пожаловать» лежало обычное серое письмо, чернила расплылись от времени или влаги. Но что-то было не в порядке. Оно пахло не фрезией, а просто пылью, затхлостью.
Она вышла в халате. Почтальона не было. Пусто. Только качели на потрёпанной детской площадке скрипят, как будто их только что толкнули.
Вернулась в квартиру. Письмо лежало на тумбочке. Двадцать лет ей приходили такие письма, но она не вскрыла ни одно. Просто брала, нюхала родной запах фрезий и убирала в шкатулку. Шкатулка старая, лакированная, с хохломской росписью. Там лежало ровно одна тысяча сорок писем. По пятьдесят два каждый год.
Сегодняшнее должно было стать тысяча сорок первым. Но что-то было не так. Она знала это. Долго выбирала платок, повязала его по-старушечьи, под подбородком. Ей нужно было спросить, нужно было узнать, нужно.
Почта находилась в соседнем квартале, в здании с облупившейся лепниной. Внутри пахло сургучом, извёсткой и ещё чем-то древним и забытым. Очереди не было. За барьером сидела девушка с ярко-жёлтыми волосами и скучающе щёлкала семечки, ссыпая шелуху в лоток для корреспонденции.
— Мне нужен почтальон, — сказала женщина тихо.
— Какой? У нас их двенадцать душ.
— Старый. Он носит письма. По средам.
Девушка подняла на нее глаза, нахмурилась, перестала жевать.
— Бабуль, у нас почтальонов старых нет. Вон, Колька, ему сорок, и тот на больничном.
Женщина молча выложила на барьер письмо. Серый конверт. Расплывшиеся чернила.
— Это мне принесли сегодня. Положили на коврик.
Девушка взяла конверт двумя пальцами, повертела. Ткнула пальцем в уголок
-Марки такой нет. Несуществующая. — она прищурилась. — Тысяча девятьсот девяносто шестой год. Бабуль, это розыгрыш какой-то, может, внуки пошутили?
-Мне двадцать лет такие носят. Кто?
Девушка пожала плечами, но взгляд её стал другим — настороженным и любопытным одновременно. Она ушла в подсобку, долго там шепталась с кем-то. Вернулась с пожилой женщиной в синем форменном жилете.
-Вы кого ищете?
-Почтальона. Который носит письма по средам. На улицу Лермонтова, дом тридцать три.
Женщина в жилете нахмурилась, отодвинула девушку с жёлтыми волосами. Правильно, волосы отвлекали внимание. А сейчас нельзя отвлекаться.
-Адрес назовите ещё раз.
-Лермонтова, тридцать три.
-Так нет такого адреса, — сказала женщина в жилете устало. -Лермонтова, тридцать три снесли два года назад. Там теперь парковка.
— Как снесли? — не поняла женщина. — Я там живу.
Женщина в жилете посмотрела на нее долгим взглядом. Вздохнула, достала из-под стойки потрепанную книгу.
-Улица Лермонтова. Тридцать три. Квартира пять. — она водила пальцем по пожелтевшим строчкам. — Иванова Анна Степановна… — палец остановился. -Так это вы?
-Я.
Женщина в жилете захлопнула книгу так, что хлопок разнесся по пустому залу.
-Слушайте, идите домой. Адрес ваш есть в разноске. И почтальон ваш.- она замолчала на секунду, — есть. Сегодня не пришел. Будет завтра. Или послезавтра. Идите.
-Покажите его, — упёрлась женщина.
-Нет у меня его здесь!
-А где?
Женщина в жилете отвернулась, сделала вид, что перебирает бумаги. Желтоволосая девушка смотрела на них во все глаза.
-Там, — буркнула женщина в жилет, не оборачиваясь и махнув рукой куда-то в глубину коридора. — В конце. Комната номер семь. Только вам туда нельзя.
Она пошла по коридору. Странно было, что никто её не остановил. Двери с табличками «Зав. складом», «Охрана труда», «Санузел». Седьмая была в самом конце, возле чёрной лестницы. На двери не было таблички. Только номер, выведенный масляной краской по облупившемуся дереву: «7».
Она толкнула дверь.
Внутри была комната. Маленькая, пыльная, с одним окном, выходящим в стену соседнего здания. У стены стоял старый диван. На диване лежал он.
Почтальон.
Она узнала его сразу. Хотя никогда не видела лица — только слышала шаги. Он был в своей форменной куртке. Глаза закрыты, руки сложены на груди. На коленях стопка писем в серых конвертах.
Он был мёртв. Или просто спал так крепко, что не дышал.
Рядом с диваном стояла сумка, кожаная, с широким ремнем. Из сумки торчали письма. Она наклонилась, вытащила одно. На конверте знакомым почерком было выведено: «Лермонтова, 33, кв. 5, Ивановой А.С.». Марки не было. Тот же год.
Она вытащила второе, третье. Все на один адрес. На её адрес. В сумке лежали тысячи писем. Тысячи сред.
А на самом дне, придавленная всей этой тяжестью, лежала стопка, перетянутая бечевкой. Она развязала дрожащими пальцами.
Сверху лежал конверт, на котором было написано просто: «Ане».
Не «Анне Степановне». Не «кв.5». А просто — «Ане». Тем самым почерком, каким он писал ей записки двадцать пять лет назад, когда они ещё встречались. Корявые печатные буквы, которые он специально выводил, чтобы было красиво.
Она открыла конверт. Внутри был не листок, а плотный, чуть шершавый на ощупь кусок бумаги. Она поднесла его к лицу.
Пахло фрезией.
За её спиной раздались шаги.
Она обернулась. В дверях стояла женщина в синем жилете.
-Простите нас, Анна Степановна. Он все эти двадцать лет просил разрешения отдать вам именно это. — женщина в жилете кивнула на листок, — это письмо. Но нельзя. Не положено. Оно слишком.- женщина замялась,- неправильное, живое. Нельзя такое относить. Законом запрещено.
-Кто он? Кто просил?
-Почтальон. Из того года. Из того рейса. Он привозил письма с той стороны. Всем, кто ждал. Вам носил дольше всех. А сегодня сам ушёл туда. А то письмо, что вы сегодня получили, — это его последняя смена. Домой ему пора было. А он всё вам носил, всё боялся оставить одну.
Женщина посмотрела на почтальона. Тот лежал все так же тихо, и только сейчас она заметила, что лицо у него спокойное и молодое. Не стариковское. Она вышла на улицу. В руке было зажато письмо.
Она села на скамейку у почтамта и разорвала конверт.
Внутри была открытка. Старая, советская, с голубями и гвоздикой. На обороте стояла дата — двадцатилетней давности, день, когда он ушёл на работу и не вернулся. Три слова, написанных второпях, карандашом.
«Я скоро вернусь».
Она поднесла открытку к лицу. Пахло не фрезией. Пахло его одеколоном, табаком и чуть-чуть — утренним кофе, который она варила ему двадцать пять лет назад.
А за спиной, из раскрытого окна почтамта, кто-то невидимый шаркающей походкой прошёл по деревянному полу. Скрипнула дверь седьмой комнаты. И стало тихо.
В среду она сидела на табурете. Спина прямая, руки сложены на коленях.
Шагов не было.
Но в щель под дверью вместе с сыростью и запахом чужого супа тянуло нежным, весенним, живым.
Фрезией.
Надеждой.
