В русской литературе есть замечательный феномен под названием «Вечная Сонечка» (от (др.-греч. Σοφία, Премудрость Божья) – существо, практически совершенное в христианской системе координат: эмпатичная, житейски мудрая героиня, не ропщущая на судьбу, способная жертвовать собой из исключительной любви к людям и всему живому.
Изучая школьный курс литературы, волей-неволей начнёшь искать связи между произведениями, в которых фигурируют Сони/Софии: фонвизинская София, Софья Фамусова, гоголевская Софья – «дама, приятная во всех отношениях», Соня Валахина, Соня Ростова, Сонечка Мармеладова… Кажется, складывается традиция называть Сонями героинь, отражающих христианские ценности. Однако внутри с традиции зарождается контртрадиция: в 1835-том году Гоголь публикует свою повесть «Записки сумасшедшего», тем самым прокладывает линию рельсов в деконструкцию образа – так наша София Премудрая надевает лягушачью кожу и обращается в Софи, создание прелестное и преглупое, доводящее читателя до нервного горького смешка и мыслей о несправедливой жестокости мироздания. Позже по этому же пути поедет Гончаров в своём «Обломове», выводя образ кокетки-Сонечки, для большинства читателей утонувшей в тревожных воздыханиях Ольги по Илье Ильичу. Сонечка появляется лишь в одном эпизоде, однако постоянно упоминается в размышлениях Ольги. Соня хитра, бытово умна и расчётлива, «умеет кокетничать с мужчинами а затем выставлять их в неудачном свете». В начале романа Ольга видит в ней большой авторитет и не скрывая завидует ей: «Ах, Сонечка, Сонечка! Какая ты счастливая!..» Сплетница и обманщица, подставляет подругу и изменяет мужу – прощай, скромность, прощай, доброта, прощай, преданность, прощай, христианский идеал. Оправдано ли подобное искажение? В контексте обломовской Ольги полностью оправдано. А всегда ли оправдано? Собственно, здесь мы вплотную подходим к цели нашего исследования. Разрушение литературной традиции, безусловно, мощный инструмент, доступный далеко не всякому автору; что дозволено Юпитеру, не дозволено постмодернисту Васе Пупкину: пока право имеющий Пушкин нескромно начинает первый русский роман с онегинской строфы, тварь дрожащая Александр Полярный терпит муки читательского гнёта за гениальное (ибо всё простое гениально) «день был».
Есть, по-моему, совершенно уникальный случай, когда в общепризнанном шедевре легендарного автора встречается не то что бы логическая ошибка, а, скорее, полное непонимание устоявшейся традиции… Возможно, то, что я сейчас скажу, покажется не более чем дурацкой идеей шестнадцатилетнего школяра, пытающегося своими извилинами осилить четыре тома «Войны и мира» и, не поняв великого замысла, спорящего с автором. Но ведь на то мой текст и не школьное сочинение, чтобы своим языком излагать собственное мнение.
Сформулирую ситуацию. Как говорится, «следите за руками»: в своём романе великий и ужасный Лев Николаевич Толстой вводит не особенно яркую, но по-своему обаятельную героиню – спокойную, житейски не глупую, терпеливую, до невозможного преданную любимому человеку и своей семье, во благо ближних жертвующую своим счастьем – Соню Ростову как новый экземпляр в галерее Сонечек. Казалось бы, вот она, знакомая формула, христианский идеал, традиция… Что могло пойти не так, чтобы в конце романа наша Сонечка оказалась в тщедушном положении приживалки в доме, где она никому не нужна, и чтобы автор словами самого близкого ей человека окрестил её пустоцветом? А ведь Соня действительно симпатична читателю! Читатель может негодовать сколько угодно, но у автора своя логика, и Толстой доступно её объясняет. Однако даже принимая правила игры автора, всё-таки остаётся осадок, что такое положение дел не совсем правильное и в мировоззрении Толстого есть некоторое бельмо, закрывающее объективную истину, из-за которой Соне даётся несправедливая судьба. Я выступлю этаким адвокатом героини. Итак, давайте вернёмся в начало и рассмотрим дело под увеличительным стеклом.
Процесс начинает обвиняющая сторона, потому усмирим своё негодование и пройдём по тексту с позиции автора… Соня – троюродная сестра Ростовых, в раннем возрасте лишившаяся родителей и живущая на птичьих правах бедной родственницы в гостеприимной семье. Тихая и спокойная, красивая, но бедная, кроткая и стеснительная – скромная хорошая девочка, этакая Золушка с довольно доброй мачехой и без злых сестёр. Автор сравнивает пятнадцатилетнюю Соню с ещё не сформировавшимся игривым котёнком, который впоследствии станет красивой кошечкой (запомним это сравнение, эпилог всё расставит по местам): «Соня приподнялась, и котеночек оживился, глазки заблистали, и он готов был, казалось, вот-вот взмахнуть хвостом, вспрыгнуть на мягкие лапки и опять заиграть с клубком, как ему и было прилично…» Здесь уже пробивается желание Сони вписываться в рамки, даже если у неё плохо на душе.
В чужом доме Соня чувствует себя неудобной и неуместной, пусть даже это не так – вспомним эпизод, когда Наташа заступается за Соню перед старшей Ростовой: «Ты знаешь, что Соня мой друг, такой друг, что я руку сожгу за неё. Вот посмотри. — Она засучила свой кисейный рукав и показала на своей длинной, худой и нежной ручке под плечом, гораздо выше локтя (в том месте, которое закрыто бывает и бальными платьями), красную метину. — Это я сожгла, чтобы показать ей любовь. Просто линейку разожгла на огне, да и прижала». Между членами семьи Ростовых, за исключением Веры, прослеживаются очень тёплые и нежные отношения – так отчего же тогда Соня всё время чувствует себя неудобной?
Рассмотрим Соню на общем портрете персонажей романа. С первого же эпизода Толстой даёт Соню в контрасте с шумной и жизнерадостной Наташей, в которой жизнь прямо-таки бьёт ключом («И откуда в этой девочке столько жизни?» – позже скажет о ней Пьер). Это – центральная характеристика Наташи, задающая параллель с остальными персонажами. Николай и Петя, мечущийся из крайности в край Андрей Болконский, Пьер, страдающая Марья – все они живые, чувствующие люди с большой душой и волей к жизни, и, что важно заметить, любимые персонажи автора: кому ещё выпал такой же счастливый финал, как Николаю с Марьей или Пьеру с Наташей, или героическая смерть на поле боя, как князю Андрею или Пете?
Для Толстого «жизнь» значит много больше, чем биологическое существование; жизнь – воля, душевная сила, энергия, решимость. Складывается впечатление, что Толстой решил развить гуморальную
идею Гиппократа, мол, жизнь – некая жидкая субстанция в человеческом
организме, подобно крови и желчи образующая наш характер. Соне же ставится диагноз «душевной анорексии» – обратное состояние, безвольность, кротость, безразличное отношение к своей судьбе, неспособность бороться за своё счастье. Скажем прямо, в Соне мало жизни. Соня малоэмоциональна, причём чем старше она становится, тем сильнее это подчёркивается: «Иногда мне ее жалко, а иногда я думаю, что она не чувствует этого, как чувствовали бы мы», – говорит о ней Наташа в эпилоге. Толстой специально расставляет акценты в диалогах так, чтобы отстранить Соню от основного действия, когда, казалось бы, именно ей принадлежит ведущая партия. Сцена в конце второго тома, когда Наташа планирует побег, могла бы стать звёздным часом Сони: ей даётся целых две замечательных возможности: первая – раскрыться для читателя с новой стороны, вторая – доказать свою преданность семье, явиться спасительницей Наташи. Однако героиня идёт по пути наименьшего сопротивления, отдавая инициативу в чужие руки. Казалось бы, единственно верный путь предотвращения катастрофы – это идти и обличить Наташу, однако Соня медлит, и, как это подаёт читателю автор, пассивность Сони нельзя объяснить лишь тем, что она боится предать свою подругу. Ровно так же Соня оказывается не способной бороться за своё счастье и оказывается совершенно безвольной, когда графиня заставляет её писать письмо Николаю о разрыве помолвки. Толстой специально выставляет всё так, что Соня разрывает помолвку не столько по причине того, что должна жертвовать собой, а потому, что её силком заставила старая княгиня, но Соня всё ещё надеется, что Наташа с Болконским поженятся и у Марьи с Николенькой ничего не сложится, ведь в то время такой брак считался бы родственным. «Соня разрыдалась истерически, отвечала сквозь рыдания, что она сделает все, что она на все готова, но не дала прямого обещания и в душе своей не могла решиться на то, чего от нее требовали. Надо было жертвовать собой для счастья семьи, которая вскормила и воспитала ее. Жертвовать собой для счастья других было привычкой Сони. Ее положение в доме было таково, что только на пути жертвования она могла выказывать свои достоинства, и она привыкла и любила жертвовать собой. Но прежде во всех действиях самопожертвования она с радостью сознавала, что она, жертвуя собой, этим самым возвышает себе цену в глазах себя и других и становится более достойною Nicolas, которого она любила больше всего в жизни; но теперь жертва ее должна была состоять в том, чтобы отказаться от того, что для нее составляло всю награду жертвы, весь смысл жизни». Соня как бы сама выносит себя за скобки; и Толстому важно сделать на этом акцент. Соня пассивна и никогда не проявляет той же вовлечённости в разговоры, как Наташа и Николай, в отличие от них у Сони почти нет детских воспоминаний (а ведь Толстой, сам помнивший себя лет с семи, считал, что это многое говорит о человеке!): «Соня, как всегда, отстала от них, хотя воспоминания их были общие. Соня не помнила многого из того, что они вспоминали, да и то, что она помнила, не возбуждало в ней того поэтического чувства, которое они испытывали. Она только наслаждалась их радостью, стараясь подделаться под нее…» – снова авторский упрёк в неискренности. Неестественность – главный бич Сони, вырастающий из жизненедостаточности: Соня не может чувствовать так же глубоко и так же искренно, как окружающие. Её улыбка кажется окружающим неестественной и больше похожа на оскал, от чего не спасает даже её красота. Кстати, говоря о внешних достоинствах героинь Толстого – в глаза особенно бросается разница в отношении автора к красивым и некрасивым героиням: что Наташа, которая за четыре тома проходит путь от «черноглазой, с большим ртом, некрасивой, но живой девочки» до «сильной, красивой и плодовитой самки», что Марья, для которой в американской рок-опере по мотивам романа не нашлось другого эпитета кроме «ugly», оказываются любимицами Толстого, тогда как «в меру прекрасная и остановившаяся хорошеть после двадцати» Соня с Элен Прекрасной авторской любовью обделены вполне конкретно. Так или иначе, выходит, внешняя красота у Толстого является антонимом внутренней, а Соне не повезло родиться красавицей.
Соня – человек, у которого под кожей тонкий лёд: её постоянно жжёт чувство вины, оттого она вынуждена всё время искать возможность продемонстрировать Ростовым бесконечную благодарность и пожертвовать собой. Ощущение собственной неполноценности не даёт ей покоя: она завидует Наташе, которой вовсе не знакомо чувство стыда, которая не нуждалась в жертвах и заставляла других жертвовать себе, и при этом была всеми любимой. Однако зависть эта слишком робкая, ведь Соня её любит и Наташа для неё – первый друг. В конце романа она «аналогично» будет завидовать Марье как сопернице, но зависть эта быстро утихнет: Соня окончательно перестанет чувствовать и свыкнется со своей судьбой: «…казалось, что Соня не тяготится своим положением и совершенно примирилась с своим назначением пустоцвета. Она дорожила, казалось, не столько людьми, сколько всей семьей. Она, как кошка, прижилась не к людям, а к дому. Она ухаживала за старой графиней, ласкала и баловала детей, всегда была готова оказать те мелкие услуги, на которые она была способна; но все это принималось невольно с слишком слабою благодарностию…» Возврат в начало с «кошачьим сравнением», закольцованная композиция и своеобразная кульминация – собственно здесь Толстой обнажает свою окончательную позицию, а то, что этот вердикт произносит её самый близкий человек, только подчёркивает всю её тщедушность и малостность. Хотели увидеть, как Золушка женится на своём долгожданном прекрасном принце – а вот получите, как в жизни всё бывает… Или нет?..
А теперь, как бы ни было боязно, позволим себе небольшой бунт. Только представьте, что Лев Николаевич Толстой – это не тот грозный титан, на котором держится половина романной традиции русской литературы, не нравоучительный дедушка, чей портрет висел в каждом кабинете начальной школы и чьи цитаты теперь печатают на футболках и сумках, а всего лишь некий начинающий писака Толстой, графоманские ручки которого добрались до (не поверите!) образа нашей вечной Сонечки. Нужен этот финт ушами затем, чтоб сбежать из под надзора Вездесущего автора, «приподняться» над ним (как-никак, фигура внушительная) и выйти за рамки его мировоззрения. Итак, что мы имеем: тихая зашуганная бедная родственница, обладающая некоторым типичным набором качеств для «традиционной» Сони. Доброта и скромность, кротость, доброжелательность, и, главное – жертвенность. Не хватает только искреннейшей набожности (а очевидно: Соня верующая, может, не так горячо, как княжна Марья, но определённо: глубоко, но внешне незаметно) для полного (бинго!) православного идеала. Соня из кожи вон лезет в попытках доказать свою «хорошесть» и отдать долг семье, притом ведёт себя так, очевидно, не из чувства гордости, мол, «как я хороша, пойду-ка сделаю что-нибудь хорошее другим и самоутвержусь», а, наоборот, из искренней любви к Ростовым («..вот ей-богу (она перекрестилась)…я так люблю и ее и всех вас, только Вера одна… Я так благодарна вам, что рада бы всем пожертвовать, да мне нечем..») и… чувства христианского смирения. Соня сознаёт свою ущербность в сравнении с окружающими (а главное – с высоким Божественным идеалом), пытаясь чем-то её прикрыть, выглядит ещё страннее и неестественнее.
Естественность – ключевое качество всех положительных женских персонажей русской литературы, в Соне же, как ни прискорбно, естественности нет. Но, что чрезвычайно важно, не по причине душевной ограниченности, а вследствие необходимости «быть хорошей и удобной для всех». Сами посудите, как бы вы себя вели на месте Сони, в чужом доме, где в тебе регулярно растравляют чувство вины (чем, собственно, занимается «золушкина мачеха», старшая княгиня Наталья, постоянно внушая Сонечке, что жертвовать собой – её долг во имя семьи), как нормально жить, если не быть для всех «удобной»? Именно поэтому она так старательно придерживается образа пай-девочки, запрещает себе проявлять излишнюю чувствительность и постепенно это переходит в привычку, а привычка в черту характера — снова обратим внимание на то, как плавен переход от «озорного котёнка с горящими глазками» до «кошки, которой всё равно до того, что её окружает». «Не открывай, храни секрет, будь хорошей девочкой для всех, закрой все чувства на замок» – этакая адаптация от студии Дисней.
В портрете Сони есть одна незаметная, но уникальная деталь – она владеет искусством чтения и прекрасно выступает на публике. Единственный раз, когда эта способность проявляется – эпизод святок, когда Соня изображает черкеса и у неё так отлично получается, что Николай не узнаёт её: как вечно печальная Соня может так веселиться? У него просто в голове не укладывается, Соня кажется ему совершенно удивительной. И неестественной. Так и выходит, что именно за ту же неестественность, за которую Соню похоронил Толстой, Николай в итоге выбирает Марью. Толстой так и провоцируют читателя сравнить двух избранниц Николая: обе девушки тихие и кроткие, печальные, «страдающие». «Да они же в основе своей совершенно одинаковые!» – говорит читатель. «Ничего подобного», — отвечает Толстой. Для Сони страдание – привычка, она всегда страдает, и другой Николай её представить не может. Марья же – совсем другое дело: если страдать, так навзрыд, если блаженствовать, так только с патетичным выражением лица (патетичное лицо с Марьей в комплекте идёт). Чувствительность Марьи выставлена напоказ, чувства Сони же скрыты. Николай же ведёт себя, как маленький ребёнок в магазине, и из двух игрушек выбирает ту, что ярче раскрашена. Однако Соня совсем не бесчувственное существо. Момент из теории темпераментов: Марья – хрестоматийный пример меланхолика, Наташа – очевидный сангвиник; Соне близки черты меланхолика, но, учитывая, как она легко мирится со своим состоянием и адаптируется ко всему, она больше подходит под описание флегматика. Флегматики не обладают широким спектром эмоций, как сангвиники, холерики и меланхолики, но в отличие от них чувствительны к мельчайшим изменениям и часто хорошо читают людей. Обратим внимание на эпизод, когда Соня находит письмо Курагина Наташе и с первых строк понимает, что это за человек и в как опасно положение Наташи. Ровно так же Соня сразу почувствовала опасность, исходящую от Долохова, несмотря на то что тот искренне был в неё влюблён. Выходит, кроме чувства привязанности к Николаю ею двигала ещё и прекрасная интуиция, опять же свойственная исключительно тонко чувствующим людям. (Кстати, может быть, жестокий Долохов оказался в отношении Сони исключительно чутким? С презрением относящийся к продажным тварям женского пола и ищущий высокий женский идеал, он находит его в Соне. Может быть, потому, что она близка к этому высокому христианскому идеалу женщины, чего ни Толстой, ни его герой Николай понять не могут?) Именно по причине интуиции (или высшей прозорливости?) Соня сохраняет спокойствие, когда ждёт Николая с войны. Наташа никак не может принять этого и потому не верит, что Соня может всей душой любить Николая и быть такой спокойной в его отсутствии. «И как может Соня так ровно, спокойно любить Николеньку и ждать так долго и терпеливо! — подумала она, глядя на входившую, тоже одетую, с веером в руках Соню. — Нет, она совсем другая. Я не могу!» Наташа не понимает, что настоящая любовь вовсе не про страсть и страдания, ровно как этого не понимает Толстой… запомним эту замечательную мысль, а пока временно отвлечёмся на другую тему.
Будет дьявольским упущением так и не упомянуть замечательный и довольно известный факт, что всех основных персонажей «Войны и мира» Толстой писал со своих родственников. Сонечка не исключение: у Николая Ильича Толстого, отца Льва Николаевича, была троюродная сестра Татьяна Александровна Ергольская, которая, испытывала к нему чувства и осталась верной им до конца жизни, несмотря на то что Николай выбрал другую девушку, Марью Волконскую(!) Совпадений становится ещё больше, если прибавить, что Татьяна так и не вышла замуж и осталась жить подле Николая, воспитывая детей, в том числе и Лёвушку Толстого. Как часто бывает в литературе, в романе история любовного треугольника Соня-Николай-Марья подана гораздо драматичнее, чем реальная, практически история семейства Толстых, и, пожалуй, имеет одно ключевое отличие: Толстой не даёт своей тётушке литературную тёзку и называет свою героиню Соней. Вопрос: зачем, учитывая, что жену Льва Николаевича звали Софьей Андреевной?
Имя Соня/София в русской литературе – знаковое, и Толстой просто не мог так сделать не нарочно: «Недросоль» Фонвизина был написан ещё в прошлом столетии, «Горе от ума» по-прежнему у всех на слуху, примерно в это же время Достоевский выводит свою Сонечку Мармеладову… Так что же? Автор всеми способами провоцирует читателя вспомнить традицию и вписать в неё свою героиню, однако забывает ключевой момент — суть православного идеала?
Русская литература испокон веков зиждится на идее агапе, жертвенной любви. Жертвенность, смирение с Божьей волей – высшая добродетель в православии; важно помнить, вся наша культура глубочайшими корнями уходит в христианскую религию. Русская литература насквозь альтруистична, начиная с житий святых, вся сложная система параллелей интертекстуальных связей, традиций, выстраивается вокруг образа персонажа страдающего, жертвующего собой из любви к людям, безусловной и искренней, как первый плач ребёнка. Даже бунтующие и рефлексирующие герои – Онегин, Печорин, Раскольников – в конечном счёте измеряются своей способностью или неспособностью к этой всепоглощающей, искупительной любви. Будь то Ярославна или Пушкинская Маша Миронова, в основе лежит одна и та же идея всепрощающей жертвенности – так именно женское начало становится воплощением христианского идеала. Жертвующая всем ради благополучия своих ближних, Сонечка Ростова отражает эту идею как нельзя лучше, но Толстой её обесценивает слабой волей к жизни и выносит ей совершенно убийственный приговор. Может, она действительно никогда не любила жизнь так же, как Пьер или Наташа, но ведь весь опыт русской литературы учит нас тому, что иногда свою жизнь стоит любить чуточку меньше и быть готовым ею пожертвовать – вспоминается «Сотников» Василя Быкова, где эта мысль раскрывается в полную силу: хороший человек, не желавший никому зла и лишь боровшийся за свою жизнь оказывается предателем родины, а другой – тоже хороший человек, но не так сильно любивший жизнь, добровольно отказывается от неё, сохранив жизни своих товарищей.
Толстой не принимает эту вечную христианскую истину. Более того: называя свою героиню Соней, он подписывает контракт на сравнение своей героини с другими Сонечками, и в первую очередь с её погодкой Соней Мармеладовой. Мог ли Достоевский назвать свою героиню Сонечкой и показать её как героиню не искреннюю, не жертвенную? Безусловное НЕТ: это преступление не только против традиции, но и против всей христианской концепции и русской литературы. Вердикт Толстого в отношении Сони совершенно несправедлив и закономерно заставляет читателя сомневаться, действительно ли Толстой был тончайшим знатоком русской души и хорошим философом. «Да» – говорит учебное пособие, «нет» – напрямую следует из авторского текста.
