Я вышел на свободу.
Восемь лет ожидания.
В тот же день я вновь оказался в неволе.
Восемь лет назад я был обвинён в шпионаже, которым никогда не промышлял. Мне было двадцать четыре: совсем молодой парень, только окончивший обучение и начинавший строить жизнь…
Сначала была ярость, затем смирение. Что ещё оставалось? Раскаиваться было мне не за что. Но познать за эти годы я сумел предостаточно, хоть и находился в сером заключении, – слишком много времени было проведено наедине с собой, своими размышлениями. Позже становились они куда серьёзнее, чем идеи о том, куда пойти после, чем заняться. Через длительный промежуток, по выходу, осознал: время утрачено не так уж и зря. Одно осознание чего-то важного может помочь прожить остатки лет с умом. Порой оно дороже нескольких лет простого быта, возможно, даже молодости. Если б я остался тем обыкновенным холостяком, ищущим жену и работу, не знающим, чего ждать от судьбы, то вряд ли бы сейчас понимал то, что сумел понять к этой поре. Иногда умение приходить к чему-то новому путём размышления ценнее всего, особенно, если эти выводы уберегут тебя от губительного опыта.
Помимо своей головы, помощниками мне стали книги, кое-как выпрошенные у владельцев, таких же обречённых на одинокую муку, так как владеть ими при таком раскладе считалось настоящим богатством. Книга для познания ценностей жизни – лучший товарищ. А читать я любил с детства… И получилось так, что вместо восьми лет я прожил десяток жизней. Снова и снова. Во-первых, любил перечитывать. Во-вторых, книг было мало, чтобы растянуть их на такой срок. Одну я сумел забрать с собой: мне отдал её старик, с которым мы поладили. Мудрый человек. Он стал мне другом. По возрасту, как он говорил, нельзя судить. Это первое, что я понял из важных вещей о людях. А затем было больше книг, разговоров с ним и раздумий, глядя в бесконечно вечный, безжизненный потолок, иногда перебиваясь выданной работой и чёрным, временами чёрствым хлебом…
Родная деревня, старые потёртые стены дома, где я вырос… Я вернулся! Наконец-таки вернулся! Прошёл час. Скрип входной двери. И вдруг по новой – строгая форма, угроза в голосе. Вывели. Теперь я был на улице. Ноги гудели. Хотелось обратно в постель. И тут зачитали приказ. Сначала ничего не понял – только слово «переселение». После прошедшего остолбенения я увидел, что был не один: вывели всех жителей. Мы переглянулись: знали друг друга ещё с детства, проводили школьные годы и разделяли первые секреты; позже разъехались по университетам… воспоминания оставались крепки и теплы, потому держались вместе. Я видел в их глазах испуг, а во мне была пустота. Всё неожиданно повторялось. Ровно так же, как восемь лет назад, но ещё тогда рядом со мной стояла мама, и теперь лишь одно было иначе – успело вырасти дерево, которое мы вместе садили. В тот день нас разделили. Через четыре недели узнал, что она сильно захворала и её не стало. Отца тоже не было в живых: обстоятельства мама не успела рассказать, но я предполагал, что тому виной стали события 1917-го.
1941 год. Душащий солнечной жарой июль.
Стоило вернуться – я снова потерял дом. Свободу тоже. Я вновь окажусь в заключении. Вдалеке от обычной мирной жизни, о которой мечтал восемь лет. Правду мой друг тогда сказал: «Никогда не знаешь, что ждёт тебя впереди… Всегда будь готов попасть в передрягу и вылезти из неё, оставшись человеком. Это самое важное в нашей жизни, поверь мне». Я стиснул руки и молча последовал за командующим. В этот раз я снова не был в праве распоряжаться судьбой. Она сама вела меня своими неизведанными тропами.
Прошло минут двадцать. Стал виден поезд.
— Запускай по пятьдесят в один. И чтоб ни на одного больше. Проследить.
— Есть, товарищ старшина!
— Так мы же там удавимся, товарищи! — обратился к ним мужчина.
— Верно, а есть ещё ведь дети, — поддержала его женщина неподалёку.
— Дело ясное. Но ослушаться приказа сверху не имею права. Прошу извинить.
Чем дольше шло время, тем меньше становилось народу. От скуки я стал считать, по сколько взаправду запускают. Иной раз мне казалось, что было больше пятидесяти, так как вагонов, видимо, не хватало. Ослушались всё-таки, но сама ситуация гиблая: спешка была необходима, если на кону жизни. И вот дошли до меня: негрубо взяли за плечо и повели куда-то.
— Здесь оставайтесь. Мест нет, всё занято, товарищ…
— Гюнтер.
— Товарищ Гюнтер… Надеюсь, отнесётесь с пониманием.
— Понимаю. А кто здесь размещён?
— Свои. Гражданские, эвакуированные с Украины. Что ж, я пошёл. Проходите.
Я поднялся в грузовой вагон и застыл на месте…
Здесь я – высвободившийся из материнского тепла, домашнего уюта, заяц среди измученных жестокой судьбой волков, взглядами-когтями цепко впивающихся в мою душу, невинность которой пред ними более не значилась, хоть было видно по мне, что свой – земляк. Но диким зверьём в их глазах был только я – типичный по всем меркам внешности ариец. Мне стало не по себе, дрожь пробежала по всему телу, оседая необъяснимой тяжестью в голове. Не видел я ещё таких людей… И винить за особое внимание потому не мог: что-то да чувствовал, понимал в нашей общей гражданской беде, постигшей их быстрее, роем множащейся час от часу схожими на меня лицом чужеземными врагами, именовать которых в народе стали фрицами.
Волчата, дети разных возрастов, вдруг заскребли и жалостно завыли, то есть заплакали. Скребли они когтями слабо, малы, нет в них яростной силы, по сравнению с волчицами-матерями, однако делали они это усердно, борясь в своём ещё детском пуху за эту ценную для каждого живого существа штуку, единственно необходимую, – жизнь. Жались они к мамам, оставшимся в живых родным, знакомым и первым встречным, изнурённо клонясь в сон.
Казались они, несчастные волки, беспомощными, когда посмотрят на моё одеяние: никакой военной формы – то значило, что бежать или защищаться нет необходимости. И всё равно было заметно, как мой вид их сотрясал. Они повидали куда больше, а я слышал лишь по рассказам. Их тела и души искалечили мои исторически исконные братья… Поэтому пред судом мучеников – я один из них, где бы ни родился, кем бы ни был для Советов. Это рвущие их на части чувства заставляли пронизывающим до оцепенения взглядом проклинать меня за существование. За то, что стоял здесь, среди них, целехонький, голубоглазый блондин, пока такие же немцы, как я, только состоящие в подразделениях вермахта, убивали их семьи, затем близких, безжалостно пленили, а они бежали, не сумев выручить. Ненависть застилала разум, накрывала бушующими волнами невиданной силы вновь и вновь, что я осознавал. Они смотрели на меня так, словно я был повинен в их горе. Но как их не понять? Они воочию наблюдали саму Смерть и её слуг на Земле: злая сила явилась за ними – фашисты. Эти судьбы постигло самое страшное, что может случиться…
Теперь мы здесь. В одной лодке, пусть я не был, как они, душевно отравлен ужасами войны. В одном локомотиве… Но теперь всюду, в сердцах и на отчизне, война.
Война.
Всего пять букв.
Но сколько в них боли?
Человеческого безобразия? Тьмы? Убитых? Ради чего? Правосудия? Долга перед Родиной? Пять букв – так ничтожно мало относительно всего пером написанного в нашу эру и, как известно, до неё, – могут разрушить всё и навсегда! (О, велико слово человеческое, не правда ли?) Тогда в чём смысл всего пройденного нами? Узнанного старинными и сегодняшнего дня трудами? Человек создал это слово, взрастил ту всепоглощающую мысль борьбы в Начале пути своего – теперь же только ему расплачиваться кровью за презренную, ничтожную погрешность, в сравнении со всеми другими творениями, за фатальную оплошность людской природы, жадной, ненасытной. Однажды он расплатится всем своим существом.
Всему виной В О Й Н А. И никогда – умнейший из живых существ – человек. Не желает он верить в то, что сам создал свою погибель. Не достойно его самолюбие этой мысли. Эгоизм – яд, травящий изнутри, но без него мы бы не смогли выжить… Слишком мы самонадеянны в попытке износить наш век и оставить всё позади, не думая о последствиях выборов, ведь многое будет кем-то стёрто и забыто; тогда можно считать, что нас никогда не было – никто не возложит вину на нашу совесть за то, как мы когда-то были глухи, слепы и немы, хотя всё слышали, видели, способны были говорить и дать сопротивление.
Кто будет жить дальше? Кого это действительно волнует? Может, только меня и того, кто когда-то проникнется чувством ручательства за совершаемое? Потому В О Й Н А всему главное решение. Приставь ствол к виску – жертва падёт на колени, преклонится лбом к земле в молитве и исполнит любой приказ, готовясь ради спасения пойти против себя и людей; по чужой воле простит любое прегрешение против свободы и морали, чести и достоинства. Закроет уши. Закроет глаза. Закроет рот. Вот и вся война! Плени грубой силой – и весь мир у твоих ног: ты победил.
Война – губительная вершительница участей. Без войны, возможно, не было бы меня на свете, всех тех людей, кто сейчас находится рядом. Но каждый делает выбор. Воюет. Выживает.
А ещё: «Волк меняет шерсть, но не натуру». Так любил говорить мой дед. И кажется, я вот-вот понял эту мысль, дельную и мудрую, страшащую…
Вся философская буря пронеслась в моей голове разом. Но как обычно бывает: в момент мы глубоко думаем о вещи, однако бесконечный поток мысли вдруг ускользает, превращаясь в ничто и одновременно всё уже в сознании; эмоции с чувствами сами собой вспыхивают, отбивая марш в собственном темпе. Ты понимаешь всю суть, а тяжёлым испытанием приходится объяснить, казалось, столь ясную и очевидную мысль. Ты замолкаешь и замираешь, в итоге слыша в голове только одно слово, отдающее болью в груди, и больше ничего. Всё остальное уже там, далеко-далеко, – затаённое в самой глубине, такой дикой и неизведанной, пока не станешь копаться в ней, ошеломляющей и кружащей голову. Другие же смотрят на тебя и ждут чего-то. А ты сжимаешь в руках «бурю», отпуская её и провожая вздохом, и снова живёшь – здесь и сейчас.
Сейчас война. Просто война. Кровь с оружием, жалостные крики… Больше ничего. Иначе невозможно жить: смысл утрачен – потерян человек. Как же о ней думать, размышлять? Нельзя. Свихнёшься этой думой. Тогда нет смысла верить в надежду, нет смысла биться за тёплое бьющееся сердце…
Нет же, есть! Есть здравый смысл для нашего народа! Есть других пять букв – семья! Агнец в борьбе с вестницей смерти!
За победу! За Русь! За мать!
Я улыбнулся и наполнился животрепещущей решимостью, наконец сделав первый шаг с порога вагона. Грызущие моё естество волки вмиг исчезли. Явилось лишь недоумение в человеческих, ещё с блеском, у кого-то мало-помалу блекнувшим, глазах. Раненные осколками жестокой судьбы, но не поверженные взгляды с надеждой открылись мне, как чудесный ларец, хранящий в себе драгоценную искру жизни. Мне стало спокойнее на душе от такого вида. Биение в груди замедлилось, окаменелость тела спала. Кто-то из детей малым полумесяцем улыбнулся в ответ.
У противоположного от меня угла вагона была «брешь»: сидел солдат, с головой спрятавшийся под камуфляжным плащом. Никто не смел садиться рядом. Нигде больше свободного местечка не нашёл, потому подсел к нему, пока народ продолжал за мной наблюдать. Я решил осмотреть его: всё-таки не давало покоя, что будто прячется от чего-то или кого-то. Или спит? Лучше проверить, а то мало ли что, вдруг помощь нужна?
Я слегка потормошил того по плечу. Он продолжал сидеть неподвижно. Наверно, всё же утомился. Я отвернул голову и закрыл глаза – тоже медленно клонило в сон. Вздремнём на пару, а там – поговорим. Не совсем я мог понять, что здесь забыл солдат. Затерялся ли? Охраняющий ли? Потом…
***
Когда Гюнтер уснул, солдат приоткрыл лицо, чуть сдвинув плащ. Всё это время он не спал, лишь делал вид, но ему стал интересен тот, кто решил к нему приблизиться. Он недолго поглядел на него, затем снова полностью накрыл себя и сжался, пряча под пилоткой и так закрытые камуфляжем ото всех глаза.
***
Поезд остановился, резко тряхнуло. Распахнув глаза, увидел, что из вагона стали выходить люди, поднялся шум: мне от чего-то вспомнилось, как когда-то в детстве я с мамой провожал папу на вокзале. По правде говоря, вспоминал я тот момент не так уж часто, хотя, пожалуй, он – один самых ярких слепков в моей памяти. Воспоминание это расплывчатое, волнами расходящееся, как лужа, на которую ступаешь ботинком, но тогдашние голоса по-прежнему доносились эхом из прошлого; всё куда-то стремящиеся, ждущие с кем-то встречи, желающие вернуться домой. И папин голос тоже. Он всегда был отчётливее всех. С капелькой суровости, но чистый и звонкий, будто бодрящая утренняя трель соловья, вместе с которой хотелось просыпаться каждый божий день и никогда – никогда не прощаться…
«Папа!» – крикнул мальчик вслед, утирая слёзы.
«До нашей скорой встречи! Я обязательно вернусь»
И ничего – больше ничего, кроме трели и зелёной гимнастёрки с фуражкой со спины, он не вспомнит. Ни лица, ни цвета глаз, ни взгляда…
***
Теперь-то наверняка солдат не спит – тут даже убитый проснётся: такой шум и гам и слону не по зубам. Я решил не торопиться, потому обратился к нему:
— Как звать тебя?
И понял – нет его на месте. А вот же! Выходит последним! Я тут же окликнул:
— Постой, друг!
Я успел схватить его, но он, высвобождаясь от моей руки и даже не оглянувшись, дёрнул плечом и скрылся в толпе под тем же покровом плаща. Догонять не стал: если судьба позволит, разговору быть позже, а коли нет, то так тому и быть. Сейчас же спешить некуда – нужно идти за указывающим и понять, куда жизнь привела меня на этот раз. А солдат, быть может, как раз из их и будет. Мало ли по делу? Кто их знает, военных? Не мне судить…
***
Прошло несколько лет. С тех пор произошло немного и немало. Солдата больше не встречал, однако дел было по горло: я стал частью стройки завода. Сначала мы работали положенные 8 часов в сутки, по воскресеньям отдыхали, согревались или, так сказать, на манер лета перегревались стопочками водки. И начало казаться, что, пожалуй, такой своеобразный переезд ничем не хуже, в конце концов, дело шло во благо государства. Компания тут собралась разношёрстная, и тем не менее работать рука об руку нам было нетрудно, пока в трудовом графике не ввели изменения. Сказать, что они были по уставу… Никто не верил, но и сопротивляться не смел после первого случая взбучки. Агрессия и солнечный жар ударили мужику в голову, и он заорал, помчавшись с тяжёлым предметом в руках на сторожевого:
— Не имеете прав нас эксплуатировать! Ироды!
Он замахнулся и получил ответный выстрел в плечо. Не успел ударить, но сам оказался ранен. Его быстро увели, а всех зрителей зрелища, в том числе меня, заставили вернуться к работе, пригрозив, что можем последовать за ним. После того случая мужчину не видели – публично жаловаться никто больше не решался, пока ещё достаточно кормили и поили. Пока.
Когда взгляд обретает черты изо дня в день молящего о спасении, глазные яблоки наливаются кровавым цветом, сдерживая слёзы и вбирая в себя песок, человек медленно рассыпается, погибает духом и телом: его руки и ноги становятся скованными, любая ноша – непосильная тягость, а жизнь – мука. Желудок скручивает, затем сжимает, человека рвёт собственными соками, он дрожит и шепчет, крестясь, чтобы всё поскорее кончилось, пока он долбит и долбит инструментом по камню. Звон стали раздаётся в ушах, оглушая и не позволяя соображать, человек голоден, он жаждет о питье, но в день его всего немного – «экономия, братья, требует жертв». Действия – механичны, трудармейцы – живые военные машины производства. Бум! Крик. Кто-то сломал руку. И снова – бах! Выстрелы! Враги! И тут – гремит гром, разверзается тёмно-синее Бог-небо, метает грозовыми копьями, ревёт, извещает о своём пришествии, а вода брызжет – подарок небес, данный им за неустанные молитвы в час, когда силы нужны, как никогда. Орудия в руках стали ощутимее, а вера – крепче.
— Держим оборону, товарищи! Не прорвутся, гады!
Мы отбивались наравне со служивыми, так как их не хватало. За Родину, даже голодные, как псины, за ценой не постояли… А после: день за днём, а мы всё строим. Знал ли кто про нас? Не знаю, но мне не было дела. Я просто хотел выжить, заработать на злосчастную корку. Было ли б лучше, если бы нас того… фрицы. Не было сил думать, не то что перетаскивать худые ноги. Вот она – В О Й Н А. Хорошо – никому не бывает. Если только подлому врагу. Да и ему плохо – все наши без умолку стреляют. Война – это ад на Земле. Даже его люди сумели воссоздать сами, где чужая сторона – сущий бес, а «святая истина» у каждого своя…
Один раз зашёл я отведать хлеба с солью да водой в нами сделанной столовой…
На удивление, тут никого не было. Несло плесенью и рвотой, но здесь уже никто не воротился от смрада. Ели, что могли, что находили и крали, оттого и беды. Где-то все ещё была не смытая кровь – пожалуй, только её мы взяли в привычку убирать. Почитать память тех, кто покинул нас естественным или обратным путём. В столовой часто дрались за еду, однако последних из таких борцов за жизнь тоже уводили. Много стало тех, кого, как мы думаем, тихо ликвидировали: изнеможенные до предела и безнадёжные для труда калеки, которые более не находили в себе сил держаться. Их никто не судил, как и не смел осуждать. Провожали минутами молчания. Тех, кто когда-то пытались бороться против несправедливого режима, уже не было среди нас. Они одни из первых «ушли». Возможно, не будь столь принципиальны, дожили бы до самого конца. Оставшиеся давно поняли, что бороться за человечность нет смысла – все на войне под одной гребёнкой и на равных условиях. И пока она не иссякнет, жить по-старому никто не будет, потому жажда, усталость и голод – наш главный стимул продолжать во что бы то ни стало работать, даже при потере всякой надежды. Так и держались. Держался я, пряча книгу старого друга, которую успел прихватить с собой, под подушкой и перечитывая её раз за разом, чтобы остаться в уме, чтобы остаться человеком.
…И вижу перед собой молодого солдата. Не из здешних будет – такого я не видел. Новый прибывший, что ли? Так чего тут забыл? Нынче брезгуют к нам, рабочим немцам, подходить.
— Вы Ноа Гюнтер? — спросил он меня.
— Да, — я пошатнулся из стороны в сторону. Скорый обморок одолевал, если не съем хоть что-нибудь!
Он вдруг достал что-то в платке и развернул – хлеб с салом и яблоко! Осмотрелся по сторонам, нет ли кого, а потом пригласил рукой присесть, и я не смел отказать. Я стал разламывать всё на малые кусочки, осторожно кладя их немного в себе в рот. Ещё хотелось сохранить часть для соседки по спальному месту, мы успели с ней сблизиться за всё это время. Солдат молча наблюдал за процессом, а когда я закончил, продолжил разговор:
— Вы вряд ли меня помните, — замялся он, косясь глазами в пол. Я только сейчас понял, что он ни разу не посмотрел мне в лицо, — Но мы пересекались пару лет назад в одном вагоне. Я тогда был среди гражданских и…
— В камуфляже?
— Да, в нём.
— Ещё как помню.
Я заметил, как он сжал пальцы рук, упёртые в колени.
— В общем… Я хотел сказать «спасибо».
— За что? Мы даже не общались.
— За то, что вы тогда подсели.
— В самом деле?
— Да. Именно за это.
Наконец наши взгляды пересеклись друг с другом. Мои – голубые, и его – карие. Я вдруг задумался над ними, этими глубокими коричневатыми, как цветущие тополя в мае, глазами, и замер. Кажется, его встревожила моя долгая пауза, отчего он виновато завился, но взгляд всё так же не отводил.
— Мне стыдно! Очень стыдно! — воскликнул он.
— Вам не за что, — ответил я спокойно.
— Есть! Вам неоткуда знать, ведь…
— Бежали?
— Что?
— С первого боя бежали? И решились спрятаться среди гражданских?
— Откуда вы…
— Это не так важно. Ты не должен стыдиться. Это главное.
— Но ведь это срам, трусость… Настоящий позор!
— Я тебя не виню.
— Как же?
— По глазам вижу. Сам бы, наверно, сбежал с первой битвы. Страх не делает тебя врагом… Оттого и нечего стыдиться. Страх присущ человеку более всех других чувств на свете, уж поверь мне. Мне как-то… друг сказал об этом.
На самом деле я вычитал эти слова в отданной им книге.
— Я…
Он замолчал и, полагаю, по привычке опустил глаза. Наверно, хотел сознаться в чём-то ещё.
— Знаете, я решил сознаться в бегстве ровно тогда, когда покинул поезд. Понимал, что если вы меня тогда остановите и начнёте разговор, я точно не найду потом решимости, потому до последнего старался ни с кем не говорить. Я боялся, если кто-то узнает, то стану непригоден, — для чего именно непригоден он не уточнил. — За ту грубость прошу у вас прощения! Я скрывался под плащом: не хотел смотреть в глаза всем этим бедным людям. Я – рядовой, мой долг – защищать таких, как они. А я взял и… сбежал. Оказался трусом, не взявшим в руки оружие и не посмотревшим в глаза врагу. А как только оказался в вагоне среди толпы, начал думать, что люди видели во мне истерзанного бойца, спасавшего их, потому как пытался их игнорировать, якобы от отчаяния и усталости. Мне стыдно, очень стыдно, ведь они видели во мне героя, коим я не имею права считаться! Ни за что! И ведь оттого они давали мне больше места, кучками отсаживаясь, лишь бы я пришёл в себя в одиночестве, а на деле… Я не смог сознаться, чтобы они одумались! Затем я подумал так: а что, если они всё поняли? Поняли, но таят своё отвращение? Они просто сторонились меня. На самом деле они уже заподозрили в побеге и осуждают, открыто избегая и делая вид, что я – пустое место. Боже, я в самом деле дрожал! До сих пор помню это… И оправдания мне никакого! Я решил спрятаться от их укоряющих взглядов. Я…
— Знаешь, что всех людей объединяет больше всего?
— Что? — спросил он будто из интереса, но я догадывался, что вопрос выбил его из колеи, ведь он никак не относился к теме.
— Взгляд. Без него мы бы не знали, что человек жив, имеет душу. Если бы не было у человека глаз, не знали бы мы, что он так же, как мы, видит и живёт, чувствует и перестаёт. Во взгляде ты можешь увидеть даже конец человека. В нём можно прочесть многое, не зная деталей, как я прочёл твой. «Он остриём гарпуна вонзится и уже не отстанет: крепко засядет, не выдернешь, если чужие глаза видели то, чего не видел и не ощущал ты сам. Боль и ненависть сочатся из них сильнее, мощнее любых слов», — в конце я решил цитировать слова из той самой книги. — Пересечение взглядов порой – мимолётное мгновение, но когда оно случается, ты соприкасаешься с человеком, с его судьбой. Что может быть важнее этого? Понимать, что любой человек такой же, как ты. Просто другой – жизнь другая у него. И вдруг ты осознаёшь, что ты не один: никогда ты не был один в своей беде или радости. Потому что мы, люди, едины. И твой стыд бы разбился о правду, если бы ты только решился сознаться, хотя бы посмотрев им всем в глаза. Ценнее правды в этом мире мало что есть. Но истина может звучать и в тишине.
***
Никто не хотел на войне или о ней говорить, знали: стоит открыться рту, как польются слёзы, как послышатся крики. Вместо уст ведали глаза: в их глубине люди точно так же кричали, молились, прощались… Порой взгляд дороже голоса. Порой взгляд в сотни раз яснее, быстрее слов. Достаточно секунды – и ты всё понял. Взгляд — это зеркало души. Искра жизни в нём – отблеск при свете солнца, лучезарной звезды Надежды в лучшее. В любых глазах всё сплетается воедино, живое и неживое. И вот ты видишь – ч е л о в е к. Простой, как и ты, всегда жаждущий мира и свободы. Ты не один! А значит, бороться за дело правое – имеет вечный смысл! Ведь хотя бы найдётся один, кто поддержит, кто возьмёт за руку и поведёт в бой, не осудив за слабости! Он тоже мыслит, боится…
Человек никогда не один – ни в одной из трагедий малого или мирового масштаба: всегда делятся только оппозиции. Если только… В О Й Н А не выкосит нас всех, оставив одного – у руля виновника.
Кто, по-вашему, виновник?
А как же!
Ч Е Л О В Е К.
Потому нам нужно: мир, согласие и братство. Учить себя. Учить детей.
Война скрепляет наши судьбы, как ни суди, Великая Отечественная – тому главный пример. Но есть учителя мудрее и добрее, чем война – это вам, люди, известно. Вы сами! И остальные люди. Такое поучение нынче опытом зовётся.
Смотрите на себя, вокруг, смотрите на других. Не будьте безразличны.
Ловите взгляды.
Цените моменты!
