Всё началось с тишины.
Не той тишины, когда просто не шумно. А той, когда воздух в квартире густеет, давит на уши, и каждый звук — шаги соседа сверху, гудение холодильника, капающая в ванной вода — прорезает её, как ножом, оставляя после себя ещё больше пустоты.
В первое утро я проснулся от того, что потянулся на её половину кровати. Рука шлёпнула по пустой простыне, и я открыл глаза. Солнце било в окно — злое, февральское, равнодушное. Я смотрел на её подушку и пытался вспомнить, когда в последний раз видел её лицо. Получалось плохо. Вместо лица — дверь, захлопывающаяся с мягким щелчком.
Встал. Пошёл на кухню. Машинально достал две кружки. Поставил рядом. Потом посмотрел на эту пару, и внутри что-то перевернулось. Я взял её кружку — белую, с отбитой ручкой — и убрал в дальний ящик. Подальше с глаз.
Завтракать не хотелось. Кофе пить не хотелось. Я просто сидел за столом, смотрел в окно и слушал, как тишина заполняет комнату. К вечеру она стала почти осязаемой — я чувствовал её на коже, как липкую плёнку. Лёг спать пораньше, просто чтобы не сидеть в ней.
На второй день я перестал смотреть на её сторону кровати.
Утром, проснувшись, я упёрся взглядом в потолок и лежал так минут десять, пока не затекла шея. Потом встал, заправил постель — обе стороны сразу, ровно, без пропусков. Сделал кофе. Одну чашку. Съел бутерброд. Помыл посуду.
Весь день я искал, чем заняться. Перекладывал книги на полке. Протирал пыль, хотя её не было. Выбросил засохший цветок на подоконнике — она его принесла с работы, сказала, что это «неубиваемый». Цветок сдох через две недели после её ухода. Я смотрел на сухой стебель и думал: вот видишь, даже растения без тебя не живут.
Потом понял, что разговариваю с ней вслух. В пустой квартире.
Замолчал.
К четвёртому дню тишина стала привычной. Почти.
Я уже знал, в какие углы она забивается плотнее, а где её почти не слышно. Например, в ванной, когда течёт вода, можно было дышать свободно. А на кухне, за ужином, приходилось включать телевизор — просто чтобы был хоть какой-то звук, неважно какой.
Я ел перед телевизором. Смотрел в экран, но не видел. Проглатывал еду, но не чувствовал вкуса. Иногда ловил себя на том, что сижу и смотрю в одну точку, и не помню, сколько времени прошло.
Вечером четвёртого дня я достал её кружку из дальнего ящика. Поставил обратно на полку. Просто чтобы было. Не для того, чтобы пить. А чтобы видеть.
На пятый день я впервые заговорил вслух.
Не с ней. С собой. Или с кем-то, кто, как мне казалось, мог слушать. Я стоял у плиты, жарил яичницу, и вдруг сказал:
— Два яйца или одно?
Пауза. Тишина, конечно, не ответила.
— Одно, — ответил я сам себе, хотя всегда любил два.
И засмеялся. Коротко, хрипло, почти испуганно. Смех прозвучал чужеродно, разбил тишину на осколки, и я замолчал, прислушиваясь, как осколки сыплются обратно, складываются в прежний узор.. Яичница подгорела.
Шестой день я не считал. Просто жил.
Вечером, лёжа в кровати, я впервые заметил, что мне не хватает не только её. Мне не хватает звуков. Шороха её одежды, дыхания во сне, скрипа половиц под её шагами. Квартира молчала так, будто умерла вместе с нашими отношениями.
Я закрыл глаза и попытался вспомнить её голос. Не получалось. Я помнил интонации — когда она злилась, когда смеялась, когда говорила шёпотом, чтобы не разбудить меня. Но сам голос, его тембр, его тепло — всё стёрлось, будто его и не было.
И вдруг, сквозь тишину, я услышал вздох.
Тихий, едва различимый. Он шёл не из комнаты, не из коридора. Он шёл откуда-то изнутри, из самой глубины, где пряталась память о ней. Или не память.
Я открыл глаза. В комнате никого не было. Только лунный свет полосами лежал на полу.
— Показалось, — сказал я вслух.
И тишина, впервые за шесть дней, не ответила молчанием. Она дрогнула. Сжалась. Будто кто-то, прячущийся в ней, затаил дыхание.
Утром седьмого дня я проснулся с чувством, что в квартире кто-то есть.
Я лежал неподвижно, прислушиваясь. Тишина былауже не та, что в первые дни. Не мёртвая и вязкая, а настороженная. Живая.
Я открыл глаза.
Она сидела в кресле у окна, поджав под себя ноги, и смотрела на меня. Свет падал на её волосы, делая их почти прозрачными по краям. Она улыбалась уголками губ — той самой улыбкой, которую я видел тысячу раз. Которую знал наизусть.
Я не удивился. Не спросил, как она вошла. Потому что в первую секунду, сквозь сонную одурь, мне показалось — так и должно быть. Она всегда здесь сидела. Просто я раньше не замечал.
— Долго спишь, — сказала она.
— Соскучился? — спросила она, чуть склонив голову.
Я сел на кровати, провёл рукой по лицу. Мысли путались, но одно было ясно: пустота, которая душила меня семь дней, отступила. Сжалась и исчезла, потому что в комнате был кто-то, кроме меня.
— Ты голодная? — спросил я.
Она улыбнулась шире и встала с кресла.
— А ты что будешь готовить?
Я пошёл на кухню. Она — за мной. Шаги были лёгкими, почти неслышными, но я их слышал. Потому что теперь было кому их издавать.
Я достал сковороду, яйца, масло. Она села за стол, положила подбородок на руки и смотрела, как я разбиваю яйца одной рукой — она научила меня этому трюку когда-то давно.
— Два яйца или одно? — спросил я, вспомнив вчерашний разговор с пустотой.
— Два, конечно, — ответила она из-за спины. — Ты же любишь с двумя.
Я замер на секунду. Откуда она знает? Но вопрос растаял, не успев оформиться. Конечно, знает. Она всегда знала.
Яйца зашипели на сковороде. Запахло жареным маслом. За окном светило солнце, и пылинки танцевали в его лучах.
Я смотрел на них и чувствовал, как внутри, там, где семь дней назад поселилась звенящая пустота, теперь тихо и спокойно.
— Лер, — сказал я, переворачивая яичницу лопаткой. — А где твоя кружка?
— В шкафу, — ответила она. — Слева.
Я открыл шкаф. Белая кружка с отбитой ручкой стояла слева, на самой видной полке.
Я достал её. Поставил рядом со своей.
И впервые за семь дней сел завтракать не один.
Оказалось, что жить с Лерой легко.
Настолько легко, что я сначала даже не поверил. Ждал подвоха, привычной женской логики, когда «да» значит «нет», а «оставь меня в покое» значит «догадайся сам, в чём я обижена». С Сашей так было всегда — хождение по минному полю, где никогда не знаешь, где рванёт.
С Лерой всё было иначе.
— Что хочешь на ужин? — спросил я как-то, открывая холодильник.
— То же, что и ты, — ответила она из комнаты.
— Я ещё не знаю.
— Значит, и я не знаю. Решай, я подстроюсь.
Я усмехнулся, достал курицу. И правда — через час мы сидели за столом, и она ела с таким аппетитом, будто всю жизнь мечтала о жареной курице с картошкой. Хотя, может, и мечтала. Я никогда не спрашивал.
Спать мы ложились вместе. Не в смысле — она ждала, пока я разберу постель, а потом приходила. Мы ложились одновременно, я читал книгу, она клала голову мне на плечо и смотрела в телефон. Иногда я зачитывал вслух особенно дурацкие абзацы, она смеялась. Иногда она показывала мемы, я закатывал глаза.
— Это вообще не смешно, — говорил я.
— Это потому что ты старый, — отвечала она.
Мне тридцать два. Не старый. Но с ней я чувствовал себя на двадцать — беззаботным, лёгким, почти счастливым.
По утрам она просыпалась раньше. Я чувствовал, как она осторожно выбирается из-под одеяла, стараясь не разбудить меня. Потом слышал шум воды в ванной, звяканье кружки на кухне.
Она сидела за столом со своей — белой, с отбитой ручкой, — и читала что-то в телефоне.
— Доброе утро, — говорил я, целуя её в макушку.
— Доброе — отвечала она, не поднимая глаз.
Кофе я всегда себе делал сам. Это уже был для меня как некий утренний ритуал. Черный с одной ложкой сахара без молока.
Она знала всё, что я люблю.
Мою музыку. Мои фильмы. Мои привычки. Мои дурацкие шутки, над которыми никто никогда не смеялся, — она смеялась. Мои любимые места в городе — она их знала, хотя я не помнил, чтобы мы там были вместе. Мои страхи, мои сомнения, мои тайные мысли, которые я никогда никому не рассказывал, — она говорила о них так, будто читала мои дневники.
— Откуда ты знаешь? — спросил я однажды вечером, когда она в очередной раз угадала, о чём я думаю.
— Ты громкий, — ответила она, не отрываясь от книги.
— То есть?
— У тебя всё на лице написано. Ты просто не замечаешь.
Я подошёл к зеркалу в прихожей, всмотрелся в своё отражение. Обычное лицо. Усталое, немного помятое после работы. Ничего особенного.
— Ничего не вижу, — сказал я.
— А я вижу, — она подошла сзади, обняла, прижалась щекой к спине. — Ты устал. Ты хочешь в душ и спать. И ещё ты хочешь спросить, куда я дела твои носки, потому что уже полчаса их ищешь.
Я замер. Носки я действительно искал полчаса назад, пока она была в ванной.
— Ты следишь за мной? — спросил я вполоборота.
— Я тебя чувствую, — ответила она просто.
И я поверил.
По выходным мы выбирались в город.
Она любила гулять по набережной, даже в февральский холод. Я кутался в шарф, прятал руки в карманы, а она шла в своей лёгкой куртке, подставляя лицо ветру, и улыбалась.
— Ты не замёрзнешь? — спрашивал я.
— Со мной ты, — отвечала она. — Значит, нет.
Иногда заходили в кафе. Маленькое, угловое, с видом на мост. Она пила капучино с корицей, я — чёрный кофе. Мы сидели у окна, смотрели на прохожих, придумывали им жизни.
— Вон тот, в синем пальто, — говорила она, — работает бухгалтером, но втайне пишет детективы. Никому не показывает.
— А вон та девушка с коляской, — подхватывал я, — на самом деле не мать, а няня. И ребёнка зовут не как она говорит, а совсем иначе. Она врёт всем, потому что скрывается от бывшего мужа.
— Который сидит сейчас вон за тем столиком, — кивала Лера на одинокого мужчину с газетой.
Мы смеялись. Официантка приносила счёт. Я расплачивался, и мы шли дальше.
Дома у нас были свои ритуалы.
Она готовила — не всегда, но часто. Говорила, что любит смотреть, как я ем. Я не спрашивал, откуда она умеет готовить мои любимые блюда — те самые, которые мама делала в детстве, которые Саша так и не научилась повторять. Просто ел и молчал.
Я мыл посуду. Она стояла рядом, облокотившись о столешницу, и рассказывала, что прочитала за день. Она читала много — всегда с телефона, никогда не показывая экран. Я иногда заглядывал через плечо, но она тут же убирала телефон.
— Тайна, — говорила она. — У женщины должны быть тайны.
По вечерам мы смотрели кино. Она любила старые советские комедии, я — современные триллеры. Мы спорили, торговались, в итоге включали что-то среднее — и через полчаса я засыпал у неё на коленях. Она гладила меня по голове, перебирала волосы, и сквозь сон я слышал, как тикают часы на стене, как гудит холодильник, как она тихо напевает что-то себе под нос.
Я не знал этой мелодии. Но мне казалось, я слышал её всю жизнь.
Однажды ночью я проснулся от того, что её не было рядом.
Лежал, смотрел в потолок, прислушивался. Тишина. Та самая, первая, мёртвая, которую я забыл за эти недели.
Я сел на кровати.
— Лера? — позвал я в темноту.
Ни звука.
Встал. Прошёл на кухню. Пусто. В ванную — пусто. Сердце заколотилось где-то в горле, холод пополз по спине.
Вернулся в спальню. И увидел её.
Она стояла у окна, спиной ко мне, и смотрела на улицу. Лунный свет лился на её плечи, делая их почти прозрачными.
— Ты чего не спишь? — спросил я, чувствуя, как отступает паника.
Она обернулась. Улыбнулась.
— Смотрела на город. Не могла уснуть.
— Иди ко мне.
Она подошла. Легла рядом, прижалась, уткнулась носом в плечо.
— Не уходи так больше, — сказал я в темноту. — Я испугался.
— Никуда я не уйду, — прошептала она. — Я же здесь.
Я закрыл глаза. И засыпая, уже на грани сна, услышал, как она тихо добавила:
— Я всегда здесь.
Утром я не вспомнил этот разговор. Потому что утром она сидела на кухне с кружкой кофе, улыбалась и спрашивала, что буду на завтрак.
И всё было хорошо.
Так хорошо, что я перестал замечать, как тикают дни. Как за окном февраль сменяется мартом, а март — ещё не весной, но уже надеждой. Как её присутствие заполняет каждую щель, каждую паузу, каждую минуту, которая раньше была пустой.
Я просто жил.
С ней.
С Лерой.
С той, кто знала всё.
С той, кто была идеальной.
С той, кого я любил.
Идея пойти в кафе принадлежала Лере.
— Мы никогда никуда не ходим, — сказала она утром, наблюдая, как я завариваю кофе. — Сидим в четырёх стенах. Ты не хочешь меня людям показать?
Я усмехнулся.
— Ты же не собачка.
— Вот именно. Я девушка. А девушки любят, когда их выводят в свет.
Она произнесла это с такой серьёзностью, что я рассмеялся. Лера умела шутить абсолютно прямым лицом — я вечно попадался, думал, что она всерьёз, а она уже через секунду смеялась надо мной.
— Хорошо, — сказал я. — Куда пойдём?
— В «Мост». Там вид на реку.
«Мост» оказался маленьким угловым кафе с панорамными окнами. Внутри пахло кофе и свежей выпечкой, играла тихая музыка, за столиками сидели пары и одинокие читатели с ноутбуками.
Мы вошли вместе. Лера сняла куртку, повесила на вешалку, я оглядывался в поисках свободного места.
— Вон там, у окна, — сказала она, кивнув в дальний угол.
— Откуда ты знаешь? Ты же первый раз здесь.
Она улыбнулась той самой улыбкой, которая означала: «Не задавай глупых вопросов».
Мы сели. Я напротив неё. Она спиной к залу, я лицом — так что видел и её, и всех, кто входит.
Подошла официантка. Молодая, уставшая, с блокнотом наготове.
— Что будете заказывать? — спросила она, глядя на меня.
— Два капучино, — сказал я. — Один с корицей.
Официантка кивнула, записала и ушла.
— Что? — спросил я.
— Ты запомнил. Про корицу.
— Ты пьёшь только с корицей. Как тут забыть?
Она улыбнулась. Протянула руку через стол, я взял её ладонь в свою. Пальцы у неё были тёплые, сухие, чуть шершавые. Настоящие.
Официантка принесла кофе.
Один.
Я посмотрел на поднос — на нём стояла одна чашка.
— Простите, — сказал я. — Я заказывал два.
Официантка перевела взгляд на пустой стул напротив меня, хотя Лера сидела с другой стороны от нее. Потом снова на меня.
— Вы… вдвоём? — спросила она как-то странно, с запинкой.
— Да, — я кивнул на Леру. — Моя девушка. Ей тоже капучино. С корицей.
Официантка смотрела на пустой стул. Лера сидела, не двигаясь, и смотрела на официантку с лёгкой усмешкой.
— Сейчас принесу, — сказала официантка после паузы. — Ещё один.
Она ушла. Я проводил её взглядом.
— Странная какая-то, — сказал я Лере. — Уставилась на тебя, как на привидение.
— Может, я ей не понравилась, — пожала плечами Лера.
— Ты всем нравишься.
— Кроме твоей бывшей.
Я фыркнул. Лера умела вставить шпильку, когда её совсем не ждёшь.
Через минуту официантка вернулась. Принесла вторую чашку, поставила напротив меня, на пустую сторону стола. Аккуратно, будто боялась пролить.
— Приятного аппетита, — сказала она и ушла, но я заметил, как она обернулась уже от стойки. Посмотрела на наш столик. Покачала головой.
— Что она там смотрит? — спросил я.
— Не обращай внимания, — Лера взяла свою чашку. — Люди вечно пялятся, когда видят счастливую пару. Завидуют.
Я отхлебнул свой кофе. Он был горячий, чуть горьковатый, в самый раз.
— За что завидовать? — спросил я. — Сами бы тоже нашли кого-то.
— Не всем везёт, как нам.
Она сказала это просто, без пафоса. И я вдруг понял, что она права. Нам правда повезло. Встретиться в этой безумной жизни, понять друг друга с полуслова, быть рядом — это же чудо.
Я смотрел на неё, на то, как она держит чашку, как дует на пенку, как улыбается краешком губ, и думал: как я жил без неё эти семь дней? Как вообще люди живут без такого?
Мы сидели в кафе ещё час. Болтали ни о чём. О том, что я люблю зиму, а она — осень. О том, что она никогда не была в горах, а я хочу съездить. О том, что кофе здесь вкусный, но дома у меня — лучше.
— Потому что ты его варишь, — сказала Лера.
— Я одинаково варю.
— Значит, дело в компании.
Я допил свой кофе, поставил чашку на стол. Посмотрел на неё. На её лицо, освещённое солнцем из окна. На то, как лучи запутались в волосах.
— Знаешь, — сказал я. — Я, наверное, впервые за долгое время чувствую себя…
Я запнулся, подбирая слово.
— Живым? — подсказала она.
— Да. Живым.
Онапротянула руку, я снова взял её. И мы сидели так, молча, слушая тихую музыку и гул кофемашины за стойкой.
Когда мы выходили, официантка снова смотрела на нас. Вернее, на меня. Я поймал её взгляд — быстрый, испуганный, и тут же отведённый в сторону.
— До свидания, — сказал я, проходя мимо.
— До свидания, — ответила она тихо. И добавила, глядя в сторону: — Приходите ещё.
Я хмыкнул, придерживая дверь для Леры.
— Странная какая-то, — повторил я уже на улице.
— Просто устала, — ответила Лера, беря меня под руку. — Работа у неё такая. Весь день на ногах, чаевые копеечные. С кем не бывает.
Я кивнул. Мы пошли по набережной, ветер дул в лицо, холодный, но свежий. Лера прижалась ко мне плечом.
— Замёрзла? — спросил я.
— С тобой нет.
Я улыбнулся. И мы пошли дальше, оставив кафе, странную официантку и её пустой взгляд
Телефон зазвонил в воскресенье утром, когда я доваривал кофе.
Я посмотрел на экран. «Мама». Палец завис над кнопкой. Я не брал трубку уже две недели — сначала было больно отвечать на вопросы про Сашу, потом просто не хотелось ни с кем говорить. Лера сидела на подоконнике, листала ленту в телефоне, и солнце делало её волосы почти золотыми.
— Возьми, — сказала она, не поднимая глаз. — Это же мама.
Я улыбнулся. Она всегда знала, кто звонит, даже не видя экрана.
— Алло, мам.
— Влад! — голос матери прозвучал одновременно обрадованно и встревоженно. — Ты пропал совсем. Я звонила, звонила…
— Работы много, — соврал я.
— Мы с отцом волнуемся. Как ты вообще? Как Саша?
Я поморщился. Лера подняла голову, посмотрела внимательно.
— Мы расстались, мам.
Пауза. Такая долгая, что я проверил, не сбросился ли звонок.
— Влад… — голос матери стал осторожным, как будто она шла по минному полю. — Когда? Почему ты не сказал?
— Не хотел расстраивать.
— Ты как? Держишься?
Я посмотрел на Леру. Она улыбнулась и подмигнула.
— Всё нормально, мам. Даже лучше, чем нормально.
— Приезжай в субботу, — сказала мать быстро, будто боялась, что я откажусь. — Мы с папой очень хотим тебя увидеть. Посидим, поговорим. Я твой любимый пирог испеку.
— Хорошо, мам. Приеду.
— Один? — спросила мать, и в голосе снова проскользнула та осторожность.
Я замялся. Посмотрел на Леру. Она чуть заметно кивнула.
— Я не один, мам. Я… я девушку приведу. Познакомлю вас.
Тишина в трубке была другой. Не растерянной — какой-то застывшей.
— Девушку? — переспросила мать. — Какую девушку?
— Хорошую, — улыбнулся я. — Её Лера зовут.
— Лера… — повторила мать. — А… а давно вы?
— Два месяца почти.
Мать молчала так долго, что я успел сделать глоток кофе.
— Мам?
— Да, сынок, я здесь. — Голос у неё стал какой-то странный, но я списал на неожиданность. — Конечно, приезжайте. Мы ждём. В субботу, в шесть.
— Договорились.
Я сбросил звонок и посмотрел на Леру.
— Ты правда хочешь? — спросил я. — Знакомиться с родителями? Это всегда… Ну, стресс.
Она спрыгнула с подоконника, подошла, обняла меня со спины, прижалась щекой к лопаткам.
— Я хочу быть с тобой везде, — сказала она тихо. — И с родителями тоже.
— Они хорошие. Немного старомодные, но хорошие.
— Я знаю, — ответила она.
И я почему-то поверил.
До субботы оставалось шесть дней, и я, как девчонка, перебирал вещи, спрашивал совета, нервничал.
— Этот свитер? — спросил я в четверг вечером, выходя из спальни в синем, который она вроде любила.
Лера сидела на диване, поджав ноги, и смотрела, как я мечусь по квартире. Улыбалась.
— Нет.
— Почему? Он же новый.
— Его тебе Саша подарила.
Я замер. Смотрел на свитер. Она права. Саша купила его прошлой осенью, сказала, что он мне идёт. Я надел раза три, потом забыл.
— И что?
— Я не хочу, чтобы ты шёл знакомить меня с родителями в вещах, которые выбирала другая женщина.
Я хмыкнул.
— Ревнуешь?
— Нет. — Она скрестила руки на груди. — Просто не хочу, чтобы её энергия была рядом с нами в такой день.
Я снял свитер, бросил на спинку стула. Пошёл в спальню, перебрал полку, нашёл старую серую рубашку.
— Эта?
Лера появилась в дверях, оглядела меня с головы до ног.
— Идеально. И джинсы тёмные, не эти, с протёртостями.
— Ты гардеробщица?
— Я твоя девушка. Это разные профессии, но обязанности пересекаются.
Я посмеялся. Оделся, подошёл к зеркалу. Рубашка сидела хорошо, джинсы — тоже. Лера встала рядом, поправила воротник.
— Красавец, — сказала она.
— Это ты красавица.
Она улыбнулась. В этой улыбке было всё.
В субботу мы вышли из дома в половине шестого.
Я вызвал такси, держа Леру за руку. Она молчала, смотрела на проезжающие машины, на людей, на вечерний город, подсвеченный фонарями, пока ожидали нужную нам машину. В машине села рядом, прижалась плечом.
— Волнуешься? — спросил я.
— Нет. А ты?
— Немного.
— Не надо. Я с тобой.
Я поцеловал её в макушку. Таксист покосился в зеркало, но ничего не сказал.
Подъезд. Лифт. Лестничная клетка с знакомым запахом — кошки соседей, жареной картошки из вентиляции, старого дерева. Я звонил в дверь и чувствовал, как Лера сжимает мою ладонь.
Дверь открыла мать.
— Влад! — она шагнула обнять и замерла.
Я видел, как её взгляд скользнул по мне, потом в пустоту за моей спиной, потом снова на меня. В глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое — испуг? Растерянность?
— Ты один? — спросила она.
— Нет, мам. — Я отступил в сторону, пропуская Леру вперёд. — Это Лера. Моя девушка.
Я обернулся к Лере — она стояла рядом, улыбалась той самой улыбкой, спокойной и тёплой. Я снова посмотрел на мать.
Она смотрела на Леру рядом со мной.
— Очень приятно, — сказала мать, глядя в пустоту. Голос у неё дрогнул, но она справилась, натянула улыбку. — Проходите. Раздевайтесь.
Мы вошли в прихожую. Я помог Лере снять куртку — она всегда позволяла мне это, говорила, что любит, когда я о ней забочусь. Повесил куртку на вешалку. Рядом с моей.
Мать стояла и смотрела. На меня. На пустую вешалку. Снова на меня.
— Папа на кухне, — сказала она. — Идите, я сейчас чай принесу.
Мы прошли на кухню. Маленькую, знакомую до последней трещинки на подоконнике. Отец сидел за столом, читал газету. Поднял голову.
— Привет, сын.
— Привет, пап. Это Лера.
Отец посмотрел на меня. Перевёл взгляд на пустой стул напротив, хоть там никто и не сидел. Потом снова на меня. Лицо у него стало странным — будто он увидел что-то, чему не мог подобрать названия.
— Здравствуйте, — сказал он в пустоту. — Садитесь, пожалуйста.
Я сел. Лера села рядом. Всё было неплохо.
Ужин тянулся бесконечно.
Мать говорила о погоде. О том, что снег наконец сошёл. О новых соседях сверху — молодые, шумные, но вроде приличные. Отец поддакивал, подливал чай, смотрел в стол.
Я отвечал односложно. Чувствовал, что что-то не так, но не мог понять, что именно. Лера сидела молча, лишь изредка касалась моей руки под столом. Её пальцы были тёплыми, спокойными.
— Влад, — сказала мать, ставя чайник. — А давно вы… встречаетесь?
— Два месяца почти, мам.
— И где познакомились?
Я посмотрел на Леру. Она чуть заметно пожала плечами.
— Это долгая история, — сказал я. — Мы… вместе работали когда-то.
Мать кивнула. Достала чашки из шкафа. Поставила четыре.
— Спасибо, — тихо сказала Лера.
Мать вздрогнула. Резко подняла голову, посмотрела на меня.
— Что? — переспросила она.
— Ничего, — ответил я. — Я говорю, спасибо.
Пауза. Длинная, неловкая, густая. Отец кашлянул в кулак, уткнулся в газету. Мать села напротив, смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Так смотрят на больных — осторожно, боясь спугнуть или сделать больно.
— Лера, — вдруг сказала мать, глядя в пустоту. — А вы чем занимаетесь?
Я повернулся к Лере. Она улыбнулась.
— Я дизайнер, — ответила она. — Фриланс.
— Она дизайнер, мам, — повторил я. — Фрилансер.
— А… — мать кивнула. — Понятно.
После ужина Лера сказала, что ей нужно в уборную, и вышла.
Как только она вышла, мать подалась вперёд, схватила меня за руку.
—Влад, — зашептала она. — Ты как вообще?
— Нормально, мам.
— Ты выглядишь… — она запнулась, подбирая слово. — Уставшим.
— Работы много.
— А эта… Лера… — мать говорила тихо, быстро, будто боялась, что нас прервут. — Она кто?
— Моя девушка, я же сказал.
— И давно?
— Я сказал. Два месяца.
Мать смотрела на меня с такой болью в глазах, что мне стало не по себе.
— Сынок, — сказала она осторожно. — Ты… ты уверен, что она… что вы…
В этот момент Лера вернулась. Села на своё место. Улыбнулась.
Мать замолчала. Допила чай. Руки у неё дрожали, я видел.
Когда мы уходили, мать провожала нас в прихожей. Я помог Лере надеть куртку. Мать стояла, смотрела на пустую вешалку, с которой я только что снял невидимую куртку.
— Влад, — сказала она тихо, когда Лера вышла на лестничную клетку. — Зайди на днях к врачу. Просто проверься. Для меня.
