Уже неделю здесь так душно и жарко. Как на левом боку так и на правом. В таких условиях простынь встаёт с кровати вместе с тобой, а одеяло уходит в ноги, если оно есть. У меня есть пододеяльник. Он лежит на желтоватом ламинате и задаёт стиль всей комнате.
Свет фонарного столба глядит в окно общежития. Если мне встать и открыть это окно, то через пару минут здесь будет целая туча гостей. Наша с Толей москитная сетка всю эту жаркую неделю висит на тополе. Доставать её, конечно, мы не будем, да и не сможем. Толя хотел сходить на ближайший рынок за новой, но на протяжении семи прошедших дней он возвращался в комнату поздним вечером и загадочно уходил с рассветом, поэтому за сеткой пошёл я. И не нашёл. А спать в таких условиях возможно только Толику.
Под светом фонаря мой пододеяльник напоминает абстрактный витраж. Кажется даже, если я поднесу его к окну, комната окрасится. Окрасится как дикое цветочное поле, ну или скорее как комната какого-нибудь эзотерика с разноцветными комарами и зеленым лунным месяцем… Пододеяльник не зря задаёт стиль всей комнате, так как больше нечему. Ещё в начале весны я забрал с дедушкиного дома разный хлам, который показался мне интересным, в попытке создать уют: и картины, и настольные часы, и сервиз, и даже шторка из бусин. Однако всё это в краткий период было заляпано, сломано, разбито и сорвано под чистую. От дедушки остался только пододеяльник. И фамилия. Давно я его не навещал.
Помню когда я был помладше, лет одиннадцати, отец обычно возил меня к деду на лето. В дороге он постоянно ворчал и я ворчал вместе с ним. На дорогу. Я думал, что именно из-за неё эта поездка откладывалась несколько раз и именно она была первопричиной, по которой мой отец так не любил ездить в деревню. Нас встречал коричневый забор из профлиста и высовывавшаяся деревянная крыша того же цвета, едва различимые на фоне ночного неба. Через пару минут на шум мотора выходил сгорбившийся пожилой мужчина. В свете фар можно было разглядеть его провисшие брюки и жилет с ромбами. Подмышкой у него держались то ли шашки, то ли шахматы. Прощаясь с калиткой, старичок быстро удалялся из моего взгляда и на его место приходил другой. Мой. Я, конечно, выскакивал из машины, обнимал его, возвращался за сумкой обратно в машину и ‚так как время было позднее, ложился спать. Спал я по своему выбору в гостиной на диване. Передо мной, в углу, работал квадратный телевизор. Антенна была плохо настроена, но мне это не мешало, я его всё равно не смотрел. С кухни доносился хриплый шёпот и шуршание фантиков. Дедушка никогда не ел конфеты, хотя их было полно. В процессе разговора он странным тоном упоминал маму, а отец, прихлебывая из чашки, что-то раздраженно отвечал. Со временем их разговор становился невнятным или они выходили вместе на улицу и я, разглядывающий узор своего пододеяльника, засыпал. Утром отец уезжал и несколько недель я помогал дедушке. Не сказать бы, что я помог в этот раз.
Огород, раньше занимавший добрую половину участка, с недавнего времени уменьшился вдвое, поэтому и работы было в разы меньше. Свободное время дедушка смотрел телевизор или оглядывал участок, хмурясь от летнего солнца своими древними морщинами. Под хмурый взгляд попадали и старенький сарай, и пустой курятник, всё — кроме меня. Дедушка трепал меня за голову и звал обедать, а после обеда снаружи уже ждала знойная деревня. Вокруг стояло чистое поле с холмами и я выбирал себе ориентир, будь то одинокое дерево или, например, сорняк, растущий чуть выше травы, главное, чтобы до заката туда можно было добраться. Ближе к вечеру из теньков выбирались стаи бродячих собак. Местные изо дня в день подкармливали их, поэтому к людям они относились спокойно, но развелось их такое количество, что после полуночи легко было проснуться от очередной лающей драки. Тем летом, возвратившись с прогулки, пустой курятник по моему приходу издавал странные звуки. Не дребезжание стекла и не деревянный скрип, но скулёж. Щеколда с трудом вышла из углубления и в углу курятника, на соломе, видно было как шевелились силуэты. Вместе с дедушкой и его фонариком в курятнике нашлись и два кутёнка. Дед доходчиво мне объяснил, что собака нам не нужна, что скоро за ней наверняка придёт мама, да и в его возрасте ничего хорошего не выйдет. Деду я поверил. На утро я услышал как он рассказывает об этом отцу и, положив трубку в совершенно другом настроении, убегает в курятник. Очень скоро отец приехал сам и мы втроем нависли над кутятами. За ними, в стене, была теперь видна небольшая дырка, а под ней подкоп. В представлении папы у нас уже была собака. Он с нетерпением рассказывал мне как мы её воспитываем, какая она у нас ласковая и послушная и как ему самому в детстве хотелось собаку. Я с недоумением слушал отца, вспоминая дедушкины слова, и когда он наконец обратил внимание на мой вид, то спросил. «Коль, а ты собаку то хочешь?» Дедушка тогда помню поднял брови в ожидании моего ответа, а после многозначительно моргнул слегка качнув головой. Собаку отец забрал в город. Взял девочку. Про второго кутёнка я ничего так и не узнал, но его точно никому не отдавали.
Новая собака меня не особо интересовала. Мне хватало знакомых мне деревенских дворняг, чьи повадки и расписание я знал наизусть. Разве что теперь я мог гадать кому из них принадлежит новоиспеченный кутенок.
Дедушка с отцом стали созваниваться намного чаще, разговаривать дольше и я не мог не заметить, как дедовские хмурые морщины стали чуточку более гладкие. Он чаще улыбался. Собаку кстати назвали Мая. В августе я уехал обратно в город и несколько последующих месяцев я наблюдал как мой отец берёт для собаки разные игрушки, лежанки, читает про дрессировку, а мама на всё это снисходительно смотрит и то и дело насмехается над этим со своими подругами. Ближе к отметке в полтора года настроение стало меняться. Отец также любил собаку, но значительно реже брался за поводок, гнал её на лежанку, и сильнее раздражался от порченной мебели. С наступлением лета он привёз Маю вместе со мной к деду и организовал ей там будку. Уже уезжая, он наказал деду не спускать её с цепи, опасаясь бродячих псов. Дед охотно собаку принял. В течении лета я регулярно слышал как они с отцом созванивались. Иногда вечером дедушка стелил рядом с будкой покрывало и рассказывал нам с Маей истории про свою молодость, про родственников, ну и про саму деревню, а мы, засыпая, внимательно слушали. На такие вечера дедушка снимал Маю с цепи и она, порезвившись пару кругов по участку, возвращалась к нам. Когда собаки за забором начинали драку, я слышал как дедушка выходил к Мае и успокаивал её, забившуюся в угол будки, а Мая своим жалобным видом, заставляла деда пустить её в дом и даже к нему на кровать. Зимой они тоже ночевали вместе.
Когда мне было 16 лет, Мае тогда уже было 5. В тот деревенский вечер я слышал только шелест нашей единственной старенькой яблони. До будки тускло доносился свет с крыльца дома и собака лежала уткнувшись носом в землю. Дедушка, стоявший рядом, глубоко вздохнул и негромко сказал:«Бедное животное». После чего развернулся и ушёл домой. Я подошёл к Мае и взялся за ошейник двумя руками. Расслабив на нём ремень, я отложил ошейник в сторону и почесал как следует её шею, взъерошив шерсть. Наконец я подхватил её голову, поцеловал в макушку, и вернулся к дому на крыльцо. Мая смотрела в мою сторону, словно ждала команду, но той команды, которую я хотел дать, она не могла знать. Я вернулся домой. Дедушка рассматривал в гостиной рамки с фотографиями. Когда он заметил меня, то пожелал спокойной ночи и сразу освободил комнату.
На следующий день Маи возле будки не было. Как и на день после. Дедушка некоторое время врал, разговаривая с отцом по телефону, но решил с этим не затягивать. По поводу собаки он меня никогда не спрашивал. Когда отец приехал мы с дедом сидели на кухне. Мне было ужасно жарко и я чувствовал как лицо моё становится всё краснее. Дедушка сложил руки на коленях и поник головою к столу. Держа в руках ошейник, отец бегал глазами от одного к другому. У него на лице был чётко написан один вопрос: «Кто?». И когда я уже было собрался с силами, дедушка произнёс в стол: «Это из-за меня». Посмотрев сыну в глаза он добавил: «Вечером расслабил ей ошейник и ночью она убежала. Прости меня». Это должны были быть мои слова, но дедушка меня опередил и я ушёл с кухни. Тогда в гостиной я не мог уснуть. Лай целой своры собак не мог и рядом стоять с криком моего отца. В один момент хлопнула дверь, завёлся мотор и уехал прочь. Дедушка аккуратно зашёл в гостиную, присел на край дивана и погладил меня по голове. Эмоции кипели во мне. Слова, что я не высказал отцу, вопросы, которые не задал, никак не давали мне покоя, но вместе с этим всем было ещё одно неотрывное чувство. Оно сглаживало углы и смягчало подушку под моей головой. Способное лишь слегка успокоить и оставить надежду на лучший исход. Это чувство маленькой победы. Тогда его было достаточно, чтобы заснуть.
Спустя пару дней отец приехал за мной. Молчаливая поездка в пасмурный день. В городе ветер ломил деревья по направлению нашего движения и даже по началу не пускал в подъезд. Именно в тот день в квартире пахло отварной говядиной. Последняя частичка чистого воздуха осталась с градом на улице. Вместе с запахом с кухни доносились мамины вопросы, на которые я ответил закрывшись в комнате. Моё обессиленное тело упало на кровать, закрыло глаза, сделало глубокий вдох, открыло глаза, поднялось и открыло окно. У дедушки, наверное, тоже дождь, подумалось мне.
А потом началась осень и последний учебный год. Я занял голову задачками и долгими прогулками и всё вернулось на круги своя. Время от времени я звонил дедушке, и тот, каждый раз, исправно с задержкой в 10 секунд брал трубку. В одном предложении у него умещались таблетки для сердца и старая яблоня, которую давно бы пора спилить. В деревне почти ничего не менялось. Отец изредка спрашивал меня об обучении, планах и профессии, когда мне приходилось заглянуть на кухню, но я никогда не давал ему конкретного ответа.
В последнее лето в деревню он меня не повёз. Я ему и не предлагал. Добрался на маршрутке до конечной остановки, а оттуда за мной заехал дедушкин сосед. Попрощавшись с машиной, я пошёл на участок. На нём словно стояла осень. Печальная, такая, осень. Сухая мёртвая яблоня без единого листика, старые постройки, поющие под потоком ветра, и трава, растущая бледными проплешинами. В доме засвистел чайник. Громкий топот прошёл от дивана в гостиной до плиты на кухне и затих. Ступеньки прогнулись под моим шагом и я остановился. Тусклый свет лампочки обрисовывал очертания будки, но холодный воздух настаивал зайти. Дедушка уже налил мне чай в кружку и поставил на стол целлофановый пакет с конфетами. Горячий чай приятно грел руки, а конфеты, обычно приторно сладкие, заходили с чаем на ура, хотя может дедуля просто переборщил с заваркой. Старик осторожно взялся за мою кисть своею жилистой рукой, на который чётко выступали тёмные вены, и конфета с еле слышным стуком упала на стол. Дедушка приник к моей руке лбом и дрожащим голосом произнес: «Коленька…Спасибо..Что приехал». Я положил свою жаркую от кружки ладонь на дедовскую и ещё пару минут, не зная что делать, просто сидел. Дед тогда спохватился и сказал, что пойдет спать. Чай был допит, в гостиной разложена постель. Из дедушкиной спальни доносился надрывный кашель. Голубоватое свечение телевизора растягивалось по стеклянным дверцам шкафа и ударялось о края рамок. Я протянул руку к одной из фотографий. Молодые бабушка с дедушкой, а на руках совсем ещё маленький папа. В ногах у деда сидит небольшой пятнистый пёс. Пробежавшись взглядом по другим фотографиям я стал лазить в шкафчики. В последнем из них, самом скучном, лежали обычно полотенца и постельное белье. Я открыл его и дверца закрыла от света его содержимое. Тогда я схватил первую попавшуюся ткань и вывел её на свет. И комната окрасилась диким цветочным полем.
Я сижу на краю своей кровати. На коленях у меня пододеяльник, скользящий между вспотевших пальцев. Сквозняк с воем гуляет через дверную щель и я смотрю на своего ворочающегося соседа. Толя открывает заспанные глаза и смотрит прямо через меня.
Выдержав паузу я спрашиваю: «Толь, а чё ты так поздно приходишь?»
«Ну так.. Серёга уехал.» — отвечает Толя, половину слов проговаривая в подушку.
«И че теперь?»
«За собакой его присматриваю. Кормлю, выгуливаю…Остальное время у знакомых сижу.»
«А почему он с собой собаку не взял?»
«Лишняя забота.»
«Понятно.» Вышло на выдохе. Пододеяльник сложился и оказался на спинке кровати.«Она сейчас одна?»
«А-ага.»
«Навестим?»
«Время.»
«3 часа 7 минут.»
«Пу-пу-пу…Одевайся.»
