Как многим известно, бесконечно можно смотреть только на три вещи: как горит огонь, как течёт вода, а третье… а третье каждый выбирает сам.
Так и Маше Володиной когда-то давно пришлось выбрать, на что можно смотреть бесконечно. И она выбрала звёзды. Ей нравилось наблюдать, как гаснут и загораются, падают и снова появляются эти волшебные искры.
Не только с красотой была связана привычка Маши смотреть в ночное небо. Порой ей казалось, что прямо оттуда, свысока ей подмигивает очень близкий для неё человек — папа.
Машин папа — Игорь Семёныч умер, когда Маше не было и трёх лет, на войне. Все воспоминания о нём мать и дочь хранили очень бережно, и каждый вторник (во вторник он умер) доставали все его вещи из старого советского чемоданчика. Там была гимнастёрка, медаль «За оборону Москвы» и наручные часы, которые давно уже сбились. Вот всё, что осталось на память об отце, муже и верном защитнике своей родины.
Маша выбрала это третье, на что можно смотреть бесконечно, когда была совсем маленькой. В тот самый день, когда пришла весть о смерти отца. Этот день она запомнила на всю жизнь.
Мама плачет, вытирая слёзы платком, вздыхает, обнимает Машу и кличет её сиротинушкою. А потом идёт по коммунальным комнатам и зовёт всех соседей помянуть бедного мужа её Игоря Семеныча. А Маша лежит и смотрит на звёзды, и ей необычайно весело. И звёзды словно специально занимают её, чтоб она не догадалась, что за трагедия сегодня случилась.
Соседушки пришли и пожалели овдовевшую Дарью Васильевну. Сказали, чтоб не отчаивалась, а как война закончится — пусть сразу замуж выходит, молодая ещё, тем более так сам муж просил: «Если умру я Даша, сразу после войны — замуж! Машке отец нужен».
После войны прошло уже десять лет, а мать всё замуж не шла, воспоминания лелеяла. Да до того ли было? Целыми днями на работе пропадала, даже Машеньку-то толком не видела. Говорили ей соседки по коммуналке:
— Ну, Даша, изведёшь себя окончательно!
На эти слова Дарья Васильевна кивала головой и отвечала бывало нехотя, механически:
— Полно, чего разводить! Вы лучше помогите за Машкой присмотреть. Что же мне теперь работу бросать? Дак и вовсе денег не будет.
А работа у Дарьи Васильевны была нелёгкая. Каждый день она слышала стоны солдат, которым лечили в госпитале застарелые раны, полученные в той самой войне. Раны эти, видимо, болели у них, как болело сердце у Машиной мамы.
Дарья Васильевна приносила лекарства, поила и кормила солдат, а по вечерам читала пациентам рассказы, и те смеялись. Смеяться им было ещё больно, поэтому сиделка журила их и просила успокоиться, чтобы не мешать выздоровлению. Но солдаты смеялись, и выходили из больницы раньше указанного срока, и обязательно дарили что-то Дарье Васильевне.
За эту тяжёлую работу Дарья Васильевна не получала и 400 рублей в месяц. Чтобы получать больше, медсестра на работе пропадала сутками, но начальник не мог повысить зарплату более чем на 10 рублей. Тогда бедная Дарья решила, что вместе с дочкою проживут они и на 400 рублей. А то разве дело, чтоб собственную дочь воспитывала вся коммуналка?
Решив это, Дарья Васильевна одела старое изношенное пальто, и готова была отправиться домой после очередной смены, но голос сзади остановил её:
— Дарья Васильевна, стойте! — крикнул главврач, — там тяжело больных привезли, вирус. Премию обещают 100 рублей.
— Иван Иваныч, да куда мне с тяжёло вирусными?
— Как куда? — простодушно удивился доктор. — Только вы их вылечить можете, все медсестры и врачи отказались.
— Сто?
— Да, Дарья Васильевна.
— В какой палате… больные?
— В палате номер 9. А знаете… делайте то, что делали, авось и выздоровеют…
Так Дарья Васильевна и поступила: подносила лекарства, поила, кормила, читала рассказы. Рассказы Дарья Васильевна читала небольшие, зато смешные, добрые. Часто про войну, смелость детей и победу. После смерти мужа, она начала считать войну очень важной вещью, о которой должен знать каждый, и как будто осталась во времени 1944 года навсегда. Потому читала только про это. Порой рассказывала о дочке, о коммуналке. О муже всегда молчала, если и говорила, то нехотя и сразу переводила разговор на другую тему.
Солдаты за неё молились и, выписавшись из госпиталя, письма слали: «Дорогая Дарья Васильевна, как поживаете?». И она на каждое отвечала, более того сама говорила: «Пишите, радуйте, а то переписку с солдатами я в 44-м закончила». Все знали, что в этом году умер её муж, и потому на эти слова говорили только одно: «Пишем, Дарья Васильевна, рады радовать вас!».
Очень постарела Дарья Васильевна за эти годы. Лицо съёжилось, волосы поседели и руки, которыми она держала письма, совсем высохли и потрескались, а бедной женщине не было и сорока лет. Говорила она в основном с больными солдатами, особенно когда они спали. В эти моменты вдруг представлялся ей муж её, в той гимнастёрке, которую послал после его смерти фронтовой друг. И часто в этом кажущемся разговоре слышала она: «После окончания войны, если я умру, выходи Даша сразу замуж. Маше нужен отец.» И после этого миража женщина опускала свою седую головку на колени и плакала, и от слёз становилось как будто легче. Тогда она казалась молодой, красивой, но печальной девушкой.
. . .
В комнате больных вирусом было душно, но Дарья Васильевна окно не открыла, чтобы не простудить пациентов. Как обычно женщина поднесла им воды, накормила и начала читать, но не про войну, она почувствовала, что сегодня не хочет читать и думать об этом. И всё. А потом до ночи она говорила с больными, пока они не уснули. Сама Дарья Васильевна спать не хотела, у неё вдруг появился кашель, и очень сильный. Она думала, что снова увидит в больных своего мужа, но нет, он не появился, не появилась и его гимнастёрка, письма. Она вдруг вспомнила, что хотела побыть с Машей, и решила, что как только выздоровеют больные, ни на час здесь не задержится.
Но на следующий день у Дарьи Васильевны поднялась температура, и её отвели в отдельную палату. Теперь следила не она, следили за ней, что было очень непривычно. Часто мерили температуру, ставили капельницы, приносили воды…
Иногда приходили соседки из коммуналки, а главное, каждый день приходила дочь… Но бедной женщине нельзя было даже увидеть своё дитя! Как она билась и ругалась на врачей, которые ставили ей заразный диагноз!
Пролежав неделю, Дарья Васильевна пошла на поправку. Температура спала да тридцати восьми. И не желая больше оставаться в госпитале, не смотря на то, что сам главврач уговаривал её не уходить, женщина вернулась домой.
Дома Маше Володиной запрещалось заходить в комнату больной, пока та не выздоровеет. Но в первую же ночь матери её стало плохо. Боясь потерять ещё одного близкого человека, Маша, несмотря на запрет, зашла в мамину спальню.
Всё пространство было залито лунным светом. Дарья Васильевна спала. Потрогав её лоб, Маша поняла, что у мамы температура.
Девочка села на пол и только теперь через крохотное окошко в маленькой комнате увидела, как на небе сияет жёлтый лик луны, звёзды. И из её глаз неожиданно полились слёзы. Маша сама толком не понимала, почему они идут. Но было грустно. Очень грустно.
… Так она сидела долго, вглядываясь в золотые огни. Когда девочка немного успокоилась, она подошла к окну, встала на цыпочки и взглянула на землю, которую тоже освещали звёзды, на людей, которые шли и смеялись. И её стало ещё грустнее: «Как могут они смеяться, когда быть может у других и у меня такое несчастье?» И ответ пришёл сам: «Они, вероятно, не знают об этом несчастье». Маша снова села на пол и просидела минут тридцать. Потом снова подошла к окну и снова увидела тех же людей. «Сколько ж можно здесь стоять?» — подумала она.
Наконец её замучила жажда, и она пошла вниз, на общую кухню. В кухне лунного света не было, зато ещё лучше можно было увидеть тех молодых людей, которые уже больше получаса толпились возле их дома, видимо, не решаясь позвонить, чтоб не тревожить.
На кухне было холодно. Маша подошла к открытому окну, хотела закрыть его, но тут до неё донеслись голоса с улицы:
— А сегодня лунная ночь, братцы! Значит, время загадывать желание. И раз мы приехали слишком поздно, чтоб встретиться с Дарьей Васильевной, стоит пожелать ей хотя бы здоровья. — Слова молодого солдата поддержали другие тихие возгласы: «Стоит». По всем их репликам можно было догадаться, что это солдаты, которых когда-то лечила Дарья Васильевна, мама Маши. И теперь они пришли пожелать ей здоровья!
Маша думала позвать солдат в дом, но мысль о том, что сегодня лучшее время загадывать желание, заставила вернуться наверх. И снова она в их с мамой старой с облезлыми обоями комнате, на полу, и снова у неё катятся слёзы: «А в друг не выйдет?»
Но лунная ночь уходит, и остаётся только попробовать. Девочка вспоминает, что звёзды — это её папа, и что он обязательно ей поможет. Маша встаёт, подходит к окну и вновь, и вновь повторяет: «Пусть мама моя выздоравливает, набирается сил и оживает…»
И вдруг видит, что солдат уже и нет. Звёзды ей не подмигивают. Маша выходит, закрывает за собой дверь и прижимается спиной к еле тёплой печке, плачет и сама себя успокаивает:
— Что ты, Машенька, наутро мама поправится, папа, наверняка, тебя услышал.
Сон против воли смыкает её усталые заплаканные глаза.
. . .
Проснулась Маша уже утром от слов Анны Федотовны, соседки по коммуналке:
— Ну, Машечка, чего лежишь здесь? — задыхаясь от радости говорила женщина,- матери-то твоей лучше стало, да и температура ушла! Не зря всей коммуналкой ночью молились.
Маша встала и лицо её засияло счастливой улыбкой. Теперь она точно знала: слово, сказанное в лунную ночь, обладает необыкновенной силой.
