Глава 1
В тот вечер папа читал мне «Волшебника Изумрудного города». Я лежал в кровати, слушал его спокойный голос и представлял дорогу из желтого кирпича. За окном уже давно стемнело. Мама гремела посудой, бабушка смотрела телевизор – обычный вечер.
– Пап, а Элли боялась, когда еë уносило ураганом? – спросил я, когда он закрыл книгу.
– Боялась. Но она была смелая, и рядом был ее верный друг Тотошка, – ответил папа. – Спи, завтра после школы пойдëм кораблики запускать.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Я уже засыпал, когда в доме раздался телефонный звонок. Я вздрогнул, услышал папино «Да?», потом тишину и утвердительное: «Понял. Выезжаю». В коридоре зашептались, скрипнула вешалка – папа надевал форму.
Я выбежал босиком к отцу. Мама взяла меня на руки и сказала: «Сергей, будь осторожен». Папа поцеловал меня в лоб.
– Я скоро вернусь. А завтра – кораблики. Помнишь?
– Помню, пап.
Он ушёл. Я вернулся в кровать, долго смотрел в темноту и наконец уснул. Мне приснился страшный сон: огромный пожар и отец… в огне.
Следующий день начинался как обычно. Я ел оладьи, мама собирала портфель, по радио играла музыка. В школе я сидел за первой партой и смотрел в окно на станцию. Над одной из труб стоял столб дыма. Мне стало не по себе.
После второго урока в дверь постучали. В классе появилась мама – бледная, с заплаканными глазами.
Мы вышли из школы. Над станцией поднимался густой черный дым. Я уже разомкнул губы, чтобы спросить, но мама резко дёрнула меня: «Не смотри туда. Никогда не смотри. Пошли».
– Мам, что с папой? – несколько робея, спросил я. Она ответила мгновенно, давно ожидая этого вопроса.
─ Папа ночью тушил пожар. Спас многих, но сам… Сам заболел.
– Его вылечат?
– Конечно. А мы будем рядом, – еле сдерживая слезы ответила мама.
Я смотрел в тёмное окно и думал о завтрашнем дне. Завтра увижу папу и ему сразу станет лучше. И всё сразу станет лучше. И мама перестанет плакать. Я знаю, что она плачет. Я вижу это по ее карим глазам. Я чувствую, как ей больно, и не понимаю, почему испытываю сильную вину при виде ее печали.
Глава 2
Двадцать шестое апреля. Я помню эту дату вот уже сорок лет. Выходной день, воскресенье, но у меня смена. Хорошо хоть Митьке в школу не надо – поспит подольше. Я насыпал кофе в турку, залил водой, поставил на маленький огонь. Пока закипает, можно постоять у окна, полюбоваться на сосны.
За эти годы я привык к этому виду. Сосновый Бор, Ленинградская АЭС где-то там, за деревьями. Город атомщиков. Я сам выбрал его, когда распределялся после института. Можно было в другой город, но я почему-то захотел сюда. Может, из-за названия. А, может, из-за того, что море рядом. А может, просто захотелось подальше от того, что было. Хотя от себя не убежишь.
Кофе сварился. Я налил в кружку, сел за стол. За окном ветер качал верхушки сосен. Небо тяжёлое, но без дождя. Апрель. В Припяти в апреле тоже было красиво. Сирень цвела, почки набухали. Пахло жизнью. Я тогда этого не замечал – мелкий был, семь лет. А сейчас вспоминаю и будто вижу: зелёные дворы, лавочки, мамы с колясками. И над всем этим – станция. Спокойная, огромная, родная. Никто же не знал.
Посмотрел на себя в зеркало. Седые волосы на висках. Морщины. Глаза усталые. Сорок семь – не двадцать. Интересно, а мой отец в сорок семь каким был? Не знаю. И не мог этого знать. Он умер в тридцать два. Моложе меня теперешнего на пятнадцать лет. Осталась только фотография в коридоре, где он молодой, в форме, улыбается. И есть пропуск мой рядом – «Ленинградская АЭС, отдел ядерной безопасности». Два кадра на одной стене: сын и отец.
Я надел форму. Зашёл тихонько в комнату к сыну, чтобы поцеловать. Постоял недолго, глядя на его тёмную чёлку, на щёку, отпечатавшуюся на подушке. Семь лет. Ровно столько, сколько было тогда мне.
На работу я решил пойти пешком. Двадцать минут через парк, мимо сосен, мимо залива. Воздух чистый, пахнет морем и чуть-чуть сыростью. Стараюсь не думать. Не получается. Сейчас я знаю о случившемся всё.
Тогда, в семь лет, я ничего не понимал. Просто ехал с мамой в поезде и ждал скорой встречи с отцом. Болтался из угла в угол по больничному коридору и недоумевал, почему мама плачет. Папа же обязательно выздоровеет!
Теперь я инженер-атомщик. Я читал отчёты, смотрел интервью, разбирал механику по винтику. Знаю, как устроен реактор РБМК-1000. Знаю, почему рвануло – конструктивный недостаток, человеческая ошибка, разгильдяйство, фатальное стечение обстоятельств. Знаю, что операторы нажали кнопку АЗ-5, когда было уже поздно, и что графитовые наконечники стержней сыграли свою роковую роль. Знаю, как мучительно умирали те, кто пришёл на пожар первыми.
Я пересматривал интервью выживших. Один дозиметрист рассказывал: «Мы не знали. Никто не знал. Просто пошли тушить, потому что так надо». Он говорил это спокойно, без надрыва. Просто констатировал факт. И в его голосе не было героизма. Была усталость и лёгкое недоумение: как так вышло, что он выжил, а другие нет. Мой отец в том числе.
Я пытаюсь представить его там. Не того папу, который читал мне на ночь «Волшебника Изумрудного города», а того, который стоял на крыше четвёртого блока. Что он видел? Думал ли он про меня в тот момент, когда воздух вокруг становился смертельным? Когда я закрываю глаза, мне кажется, что я чувствую его. Стою рядом, смотрю на то же пламя. Но это глупости. Я не был там. Я был дома, в тёплой постели, и видел сон про пожар. А он был там. И остался там навсегда.
Я выхожу из парка, пересекаю дорогу, подхожу к проходной. Над станцией – чистое небо, из градирен валит белый пар. Ничего не горит. Никто не умирает. Всё под контролем, всё безопасно, всё работает как часы.
Я прикладываю пропуск к турникету. Пискнуло. Охранник дружелюбно кивает:
– Здорово, Сергеич!
– Доброе, – отвечаю я и захожу на территорию.
Глава 3
В автобусе было отвратительно душно.
Я сидел у окна, прижимался лбом к стеклу и смотрел, как мимо проплывают дома, деревья, остановки. Бабушка на переднем сиденье тяжело вздыхала и перебирала чётки.
– Мам, – начал я.
– Сынок, не сейчас, – перебила она. – Всё потом.
Я обиженно уткнулся в стекло.
С вокзала мы сразу пошли в больницу, но врач пустил только маму.
– Саша, иди пока домой с бабушкой. Я скоро.
– Но я тоже хочу к папе.
– К нему пока нельзя.
Я не понимал, почему нельзя, если мама остаётся. Но она была такой грустной, что мне не хотелось её тревожить. Я кивнул, и мы с бабушкой ушли в гостиницу.
Глава 4
После планёрки я пошёл в свой кабинет.
Типичный день, обычная работа. Я сел за стол, открыл компьютер, разобрал «электронку». Отчёт по системе аварийной защиты четвёртого блока, заявки на ремонт, график проверок. Ничего необычного. Всё идёт по плану, всё под контролем.
Я сделал несколько звонков, подписал бумаги, потом пошёл в операторскую. Тишина и ровные ряды датчиков. Ребята махнули рукой, я кивнул в ответ. Посмотрел на показатели: мощность, давление, температура. Всё в норме. Спокойно, ровно, предсказуемо.
Это я люблю в нашей работе. Здесь нет неожиданностей. Если всё делать правильно, если соблюдать регламент, если не халтурить – ничего не случится. Мы учимся на чужих ошибках. На ошибках тех, кто был до нас.
Я прошёл по коридору, заглянул в щитовую, перекинулся парой фраз с электриками. Потом вернулся к себе, налил кофе, сел у окна. За стеклом – градирни, пар, серое небо. Ничего не горит. Никто не умирает.
В столовой встретил знакомого из соседнего отдела. Поговорили о футболе, о погоде, о том, что поскорее бы в отпуск. Нормальный разговор. Живой.
Глава 5
Мне дали белый, большого размера халат. Бабушка помогла застегнуть все пуговицы, поправила шапочку на голове.
– Иди, — сказала она тихо. – Мама там.
Дверь открылась, и я вошёл.
Палата была белая. Всё белое: стены, потолок, простыни, даже свет какой-то белый, холодный. Пахло лекарствами и ещё чем-то сладковатым, отчего щипало в носу.
Мама стояла у окна спиной ко мне. Она не обернулась. А на кровати лежал папа.
Я его не сразу узнал. Лицо было чужое: опухшее, красное, в каких-то пятнах и мазях. Глаза заплыли, губы потрескались. Руки лежали поверх одеяла, и они тоже были красные, в бинтах. Я смотрел и не мог поверить, что это он. Мой папа, который подбрасывал меня к потолку, целовал маму и читал мне на ночь сказки.
Я шагнул. Потом ещё шаг. Потом остановился рядом с кроватью. Рядом стоял стул. Я посмотрел на него, потом на папу.
– Садись, – сказал он.
Я сел. Мне хотелось взять его за руку. Я потянулся, но мама, не оборачиваясь, сказала:
– Только не трогай папу, ему больно.
Я отдёрнул руку. Папа посмотрел на меня, и в его отчужденных глазах что-то мелькнуло. Кажется, он пытался улыбнуться.
– Всё хорошо. Выше нос, боец.
Я смотрел на него и не мог ничего сказать. В горле стоял ком, а в голове было пусто.
– Ты скоро выздоровеешь? — спросил я.
Папа помолчал. Потом чуть повернул голову, посмотрел на маму, потом снова на меня.
– Саша, не всё так просто. Ты знаешь, что произошло?
– Авария, — сказал я. – Я знаю. Я слышал из радиоприемника.
– Да. Ужасная авария, о которой мы ничего не знали. Мы не понимали, куда едем. — Он замолчал.
Я смотрел на него и видел, как он говорит. Как каждое слово даётся ему тяжело. Как он сжимает губы, чтобы не застонать, чтобы не показаться слабым.
– Почему ты остался там? – спросил я.
– Потому что это мой долг. – Папа посмотрел мне прямо в глаза. – Мы должны были не допустить ещё большей катастрофы. Мы сделали всё, что могли.
Он помолчал. Я слышал, как мама тихо плачет у окна. Плечи её вздрагивали, но она не издавала ни звука.
– Мне жаль вас оставлять, – сказал папа тихо. – Но такова цена.
– И что теперь? – спросил я. Голос у меня дрогнул, и я почувствовал, что сейчас разревусь, как девчонка. – Как я буду без тебя?
– Ты сильный, Саша. – Папа снова попытался улыбнуться. – У тебя всё будет хорошо. Только прошу тебя: учись хорошо! Помни о той цене, которую мы заплатили. Будь смелым и рассудительным. Заботься о маме и бабушке.
Я кивнул. Слёзы уже ручьём текли по щекам, капали на пол.
– Давай закроем глаза и представим, как мы запускаем кораблики.
– Сейчас?
– Да, Саша. Сейчас.
Я закрыл глаза.
– Я вижу реку, – сказал папа тихо. – Нашу реку, помнишь? Там, где мы с тобой сидели на траве.
– Помню, это было дома, – сказал я шёпотом.
– Да, дома. Солнце светит. Тепло. Ты сидишь рядом со мной, а в руках у тебя кораблик. Помнишь, какой мы тогда сделали?
– Деревянный, красивый. С парусом из бумаги.
– Да, очень красивый. Ты опускаешь его на воду, и он плывёт. Медленно так, покачиваясь.
– А ты его подталкиваешь, – добавил я. – Чтобы быстрее плыл.
– А ты смеёшься и бежишь по берегу за ним.
Я улыбнулся сквозь слёзы. Я видел это. Прямо сейчас, с закрытыми глазами, я видел это так ясно, будто мы правда там.
– Кораблик плывёт всё дальше, – продолжал папа. – А ты стоишь и смотришь на него. И знаешь, что он обязательно доплывёт. До самого моря.
Я молчал. Я видел этот кораблик. Белый парус на солнце, вода, и папа рядом. Живой, здоровый, смеющийся.
– Сынок, ты запомнишь это?
Как будто резко отойдя ото сна, я выпалил:
─ Да! Навсегда!
– Вот видишь… Все будет хорошо… Мне надо отдохнуть. Иди, сынок.
Я встал. В последний раз посмотрел на его родное лицо, все черточки которого были знакомы до боли.
Мы шли молча. Я не плакал. Мне было стыдно за свои слезы. Я думал о кораблике с белым парусом, который плывёт по реке. Прямо сейчас плывёт. И папа смотрит на него и улыбается.
Глава 6
– Пап, расскажи про дедушку.
Я сижу на краю кровати. Митька лежит, укрытый одеялом до подбородка, и любопытными глазами смотрит на меня. В комнате темно, только ночник горит на тумбочке – жёлтый круг, в котором стоит старая пожарная машинка. Я беру её в руки. Она тяжёлая, металлическая, краска местами облупилась, колёса чуть ржавые. Но я помню каждый её грамм. Помню, как сжимал её в кулаке в автобусе, поезде, больничном коридоре.
– Про дедушку, – говорю я. – Хорошо.
Митька пододвигается ближе, подтыкает одеяло под ухо.
– Он был пожарным, да?
– Да. Самым настоящим. В каске, на большой красной машине.
– А какой он был?
– Весёлый, – говорю я. – Он умел свистеть громко-громко, на два пальца. Я так и не научился. И он любил запускать кораблики. Мы ходили с ним на реку, он делал кораблики из дерева, с парусом из бумаги, и мы пускали их по воде. Они плыли, а мы бежали по берегу и смеялись.
– А он был сильный?
– Очень. Он меня подбрасывал до потолка, и я представлял себя летчиком. Представляешь?
Митька кивает. Глаза у него слипаются.
– А меня бы он подбросил? – еле тихо спрашивает сын.
– Конечно, — говорю я. – Очень высоко.
Митька молчит. Я думаю, что он уже заснул, но он вдруг открывает глаза и спрашивает:
– Пап, а ты на него похож?
Я смотрю на свои руки. На машинку. На фотографию, которая стоит у Митьки на полке: папа в форме, молодой, улыбается.
– Не знаю, сынок, – отвечаю я честно. – Стараюсь…
Митька уже спит. Я встаю и иду на балкон.
Апрельская ночь. Прохладно. Небо чистое. Где-то там, за соснами – станция. Спокойная, надёжная, под контролем. Я смотрю на звёзды и думаю о том, что сорок лет назад я тоже смотрел в небо. Только тогда над станцией был дым. И то была другая станция.
В груди что-то сжимается. Стою, смотрю вверх, и вдруг чувствую – по щеке катится слеза. Я смахиваю её быстрым движением, будто ничего не было. Смотрю на звёзды и говорю тихо, почти шёпотом:
– Я скучаю, отец.
____________________________________________________________
В ночь на 26 апреля 1986 года на ЧАЭС произошла крупнейшая авария. В 2026 году, по прошествии 40 лет, мы вспоминаем ту трагедию и отважных ликвидаторов, которые, рискуя своими жизнями, устраняли последствия аварии.
