— Я спал три часа! Три часа!
Говорил Вячеслав, портрету неизвестного мужчины в картинной галерее, Вячеслав работал здесь смотрителем.
— Вообрази только: это больше двух, но меньше четырех. Торжество жизни? не правда ли?
Мужчина с картины, по-видимому был богатый аристократ. Вокруг него лежали шелка, украшения, фрукты и вина. Виноград блестел, намытый до блеска, золотая поверхность декоративных кубков искрилась, одежда была расписана недурно. Владелец всего этого был среднего возраста, с темной щетиной и холодными голубыми глазами. Вячеславу показалось, что он ему слегка кивнул, что было очень приятно. Всегда приятно быть услышанным. Поэтому Слава пододвинул дубовый стул на котором сидел, и продолжил страдальчески.
— Да, друг мой, я очень-очень болен. Видишь, среди моих темных волос белый клок! Я поседел за этим проектом, а другим и дела нет до моего сценария. Я писал его дня три, не высыпаясь. Сколько искромётных шуток вложил, сколько харизмы! А всем и дела до того нет, что я так страдал. У них обязанность пустяковая — прочитать то, что я по́том и кровью написал. Они и этого делать не хотят! так и сказали мне: «Знаешь, Славик, бывают такие моменты, когда делать что-то совершенно не хочется». Представляешь? И сказали мне мои друзья, это совершенно независимо, с таким видом, будто это только мне и надо было. Хотя изначально это они просили меня написать сценарий к их короткому метру! А если так, начистоту…
Слава отвернулся от картины. Вокруг него и мухи не летало, всё стихло с его молчанием. До этого был слышен только его негодующий голос, а теперь — ничего. Впереди рядами висели картины в позолоченных рамах: пастораль, парадный портрет, морской пейзаж — марина, пейзаж с фермой, пейзаж с лесом, пейзаж без пейзажа — сюрреалистичное полотно, и остальное многообразие земных красок и мыслей — так много, что не перечесть. Но ни одного человека, даже затерявшихся школьников, которые приходят изредка, по указанию учителя.
Наконец, он осознал как одинок, но осознание это было похоже на будничное: забыл разморозить курицу к ужину, чем на вселенское одиночество, мировое непонимание и необъятную тоску. Колкое желание возыметь внимание окружающих не давило, а зудило.
— Да, ску-ко-та, и если честно, все это так безразлично мне, я больше пытаюсь разбавить скуку, чем правда гневаюсь. Какая разница? Я писал сценарий для этих бездушных ночами, но сейчас забыл всю мою тогдашнюю усталость, и смогу понять это ощущение опустошенности, только если снова начну усиленно писать новый сценарий. Так обычно и происходит с состраданием. Сострадают те, кто знаком с тем же травмирующим опытом, а так — никому и дела нет. Кроме тебя, мой друг, ты собеседник особого рода, лучшей, я бы сказал, породы. Ты — собеседник воображаемый.
Щетинистый аристократ улыбнулся, приветливо обнажив зубы. Смотритель не удивился, его только рассмешил тот факт, что у его собеседника среди здоровых зубов был один золотой, как и у него, поэтому он тоже улыбнулся ему.
— Солидный ты! У нас много общего, наверняка тоже вдовец? А ну-ка, поезжай ко мне, будем жить в тесноте, да не в обиде. Утром — разгадывать кроссворды, вечером — филфорды.
С этими словами Вячеслав снял картину с крепежа и так как она была небольшая, взял подмышку. В подсобке он раздобыл длинную полосатую драпировку, обмотал ею своего картинного приятеля, который был не против, и пошел домой.
Конечно, пропажа вызвала много шума, но на смотрителя никто не подумал, чем тот был обижен. В конце концов, он сам признался, чем вызвал резонанс в обществе, и этим был уже крайне доволен.
Вячеславу уделили много внимания. Его облюбовали журналисты и экскурсоводы, и тогда каждодневная «ску-ко-та» отступила ненадолго, вытесненная волной новых знакомых, и живых собеседников, что не умалило важности щетинестого аристократа.
С ним Вячеслав продолжил общаться и после, ведь он не отправился в тюрьму за признание в краже, и остался по-настоящему хорошим другом: не менял одного старого на двух новых. Однако, одно обстоятельство все равно печалило смотрителя Славу: его злополучный сценарий так и не был оценён.
