***
Холодная капля лениво упала на рыжую чёлку. Затем ещё, и ещё раз. Проникнув на незащищённую часть лба, она противно поползла к правому глазу Ксантаса. Парень начал приходить в себя. Едва ли отделив одну ресницу от другой, он попытался привстать и оглядеться. Где он? Чем кончилась вчерашняя переделка?
Всё тело сковал каменный холод. В глазах спросонок было темно, будто бы их покрыла чёрная вуаль, а на голову осела звенящая боль. Постепенно приходя в себя, Ксантас не хотел верить своим глазам. Ледяной пол из грубого камня, тусклый свет и грозные железные прутья, походящие на кровожадных великанов, мгновенно сдавили юную грудь. «Быть этого не может!» — лохматая голова тяжело опустилась на замёрзшие руки. С усердием потерев своё лицо, Ксанатас теплил надежду оказаться в другом месте, но тщетно… Перед глазами стояли всё те же тюремные стены, а по макушке барабанили назойливые капли. В бессильном раздражении Ксантас отодвинулся от источника течи, но тут же уткнулся бедром во что-то мягкое. С отвращением отпрянув, мальчишка обнаружил рядом с собой лежащего мужчину, закованного в цепи. Его худосочное тело больше напоминало скелет, обтянутый кожей, а под копной слипшихся от грязи чёрных волос, зияло порубленное ухо. По лицу парня пробежала нервная улыбка, а из-под разбитой губы вырвался жуткий смешок. «Выходит, я проспорил» — горько подумал Ксантас, вспоминая последнюю ссору с отцом. Кто же знал, что порой громкие слова могут непросто порезать воздух, но и достучаться до ушей вселенной.
Глава 1.
Городское подполье было набито битком. Раскрасневшиеся от жара тел зеваки дышали друг другу в затылок. Едкий запах перегара и дымок от люстровых свечей мешался с вонью чеснока и пота. Море голов устремились к центру. Круглый человек, напоминавший бочонок пива, то и дело протирал пролысину на макушке. Его маленькие глаза бегали из стороны в сторону, а розовые пальцы теребили выцветшие карты. Кто-то сзади положил ему на плечо руку, советуя сделать конкретный ход.
— А мы вот так! – гаркнул он, шумно припечатав к столу козырного валета.
Оппонент, вальяжно расположившийся напротив, холодно усмехнулся. Карта крыта. Глаза мужичонки заметались с пущей быстротой, а на лбу показалась испарина. Покрыть карту соперника ему не удалось. Сердце в груди застучало, будто в ожидании приговора.
— Туз, дядя! Опять проиграл! – нахально провозгласил рыжеволосый паренёк.
— Как же это, — несвязным лепетом сорвалось с дрожащих губ проигравшего, — как?! – истерически взвизгнул он, — я не мог. Не мог! Не правда!
Парень дерзко перегнулся через стол, наклонившись прямо к лицу бедолаги:
— Да мне плевать «как»! Отдавай, что должен!
— Что ж ты меня, совсем без рубахи оставить хочешь? – с мольбою в глазах проговорил оппонент.
— Нет, — сухо ответил мальчишка, — твоя рубаха мне не нужна! Мне нужны три золотые, которые ты проиграл.
По румяным щекам потекли отчаянные слёзы жадности. Липкой рукой достав из-за пазухи последние деньги, мужичок передал их парню, скрипя зубами от злости. Рыжий довольно подкинул их на ладони и тут же спрятал в поясной мешочек.
Вокруг воцарилось жужжание. Четвёртая победа подряд вызывала подозрение, но и не меньше пробуждало восхищение и азарт побороться с молодым везунчиком. Полоумный карлик взбешённо скакал вокруг стола; изрядно выпившая дама забранилась хуже, чем сапожник; а длинноносый доходяга заговорщически зашептал что-то приятелю. Вскоре, в этом кишащем логове все начали забывать про оставленного в дураках, а фигуры игроков постепенно растворялись в шумной толпе. Внезапно, кто-то у самой стены подполья закричал: «Шулер!». Передние ряды, словно как по сигналу обернулись в сторону смутьяна и ведомой волной подхватили его настрой.
— Истинный шулер! – загорланила пьяная дама.
— Да-да! – подхватил доходяга, — а я говорил прошлый кон, что что-то здесь не чисто! Я говорил, что он запрятал даму крестей в рукаве!
— Да в чём разница: шулер, не шулер! – забасил крепкий амбал, — где это видано, чтоб всякие сопленосы мужиков грабили?! А ну-ка, братцы, потрясём его! – и повелительным взмахом руки, он повёл за собой дружков. Массивной стеной все присутствующие ринулись к центру. Даже темнота подпольного ларька не смогла скрыть искажённые, от уродливых гримас, лица. Началась суетливая давка. Не прошло и пяти минут, как её итог стал очевиден: найти задиристого мальчишку уже невозможно.
Кстантас Алексуа – именно так зовут этого юного прохвоста. Будучи далеко неглупым и уже достаточно опытным обманщиком, он не захотел тереться в этом душном подполье, и сразу после того, как сорвал солидный куш, юрко исчез среди разбуянившихся прощелыг. Свежий ночной воздух сейчас для него словно дар, и даже остывшая земля казалась мягким ковром для отбитых босых ступней. На мгновение скрывшись за углом какого-то из домов, Ксантас стал с упоением рассматривать несколько выигранных золотых. Как же остаться недовольным? Очередная авантюра сошла ему с рук! «Славный выдался вечерок! Побольше бы таких наивных ротозеев, как этот толстосум!» — думал он, — «Главное вовремя смыться, пока голова не полетела!».
Наконец, когда роскошные городские дома уступили простым дворам, а те, в свою очередь, плавно перешли к безжизненному пустырю, кривая вывела Ксантаса на окраину города. Где-то вдалеке, на небольшой возвышенности показался большой крепкий дом в два этажа. Первый этаж, сделанный из мощного серого камня, явно стоил приличное состояние. Второй же, деревянный, но не менее искусный, был пристроен уже самим хозяином и ничем не уступал по своей красе первому. Здесь-то и живёт Ксантас вместе со своим отцом. Последний, уже который день, пропадал на службе. С каждым годом отсутствие родителя из редкости превращалось в обыденность, а Ксантас, зачастую, нагло пользовался таким положением дел. Вдруг, в оконце что-то игриво заблестело: то ли отсвет свечи, то ли блик луны. Внутри Ксантаса всё похолодело: «Неужели отец вернулся?». Однако, подойдя ещё чуть ближе, он выдохнул – всего лишь блик. Всего лишь блик… В глубине души стало даже чуть-чуть обидно. Несмотря на нешуточный нагоняй, неумолимо грозящий за столь позднее возвращение, Ксантас был бы не против провести немного времени с отцом. В чём смысл просторных комнат, когда ты совершенно один? И вновь унылая и молчаливая пустота приглашает в свои объятия. Скучно, а главное, с этим ничего нельзя поделать! Спать ему не хотелось совершенно, а единственное, что его тяготило – это ноющий голод. Который день дома было «шаром покати» и все попытки отыскать здесь ужин будут тщетны и бессмысленны. Ксантас с радостью сбежал бы от одиночества и голода в трактир, да только вовремя вспомнил, что тот несчастный, неоднократно обманутый им в карты, приходился трактирщику родным братом. «У, проклятый толстяк! Испортил вечер и себе, и мне! Что его вообще дёрнуло сегодня играть!» — раздражённо думал он. Единственное, что осталось у Ксантаса из еды – это краюшка чёрного хлеба за пазухой. Скудно конечно, но делать нечего! Зажгя перед собой свечу, он с жадностью приступил к хлебу. Когда и тот кончился, он устало навалился всем телом на стол и принялся рассматривать язычок пламени. Наблюдать за огнём он любил с детства. Неспроста, наверное, его голова напоминала разъярённое пламя с золотистыми прядями. Огонь успокаивал его, а иной раз мог даже склонить в дремоту. На это он и рассчитывал, но внезапно, громкий стук выдернул его из своих мыслей. «Это ещё кого принесло? – недовольно пробубнил Ксантас, — «Отец? Вряд ли, в такой час он не стал бы стучать. Пройдоха какой-нибудь за карты мстить пришёл? Этого ещё не хватало…» Аккуратно прильнув к двери и заперевшись для надёжности на все оставшиеся щеколды, Ксантас всё-таки решился подать голос:
— Кто это?
Ответа не последовало. Ксантас насторожился: «Шутник что ль какой отыскался?». Он подождал ещё чуть-чуть. Тишина. Ни стука, ни криков, ни даже дыхания. Сердце ускорило темп. Никогда не угадаешь, кого придётся встретить на пороге и с чем явился пришелец. Ксантас стал медленно опускаться вдоль двери, подбираясь к замочной скважине. Темно. Как будто ничего и нет, есть только стойкое ощущение пустоты. «Может, пригрезилось?» — подумал парень. Усевшись на пол, он упёрся затылком в дверь. Лишь лёгкий посвист ветра тревожил тишину. Ксантас устало вздохнул. Скучающий взгляд вновь стал ласкать игривый огонёк, издалека казавшийся совсем уж маленьким, но ярким. Незаметно для себя, глаза принялись произвольно блуждать по разным углам дома, совершенно позабыв, что мальчишка делает на полу. Едва проскользнув по ногам, взгляд упёрся в дверной зазор. Из-под него, ровным прямоугольником, торчал кусок пожелтевшей бумаги. «Что это? Письмо?» — подумал Ксантас, потянув его на себя. Он угадал. На конверте было указано имя отца, но от кого – неизвестно. «Интересное дело. Сколько лет живу, ни разу не слышал, что отцу ещё кто-то пишет. Небось какой-нибудь сослуживец вспомнил или старый друг. Хотя… Вряд ли. Подписался бы. Такие неказистые письма только влюблённые девицы и пишут» — от этой мысли Ксантас пренебрежительно закатил глаза. Фантазировать про любовные отношения отца у него не было настроения, поэтому, отложив письмо за пазуху своей жёлтой накидки, он расценил, что впрочем, это его не касается. Бесцельно просидев ещё какое-то время, Ксантас решил, что пора бы ему отправляться к себе, и, захватив со стола свечу, стал неспешно ступать по шершавым ступенькам тёмной лестницы.
Сон, как назло, никак не хотел его брать. Что, собственно, после такого насыщенного вечера не мудрено. Удушливая тошнота сдавила горло; бесконечный поток мыслей, напоминающий бессмысленный бред, атаковал разум; а назойливая мошкора только добавляла повод для отступления дремоты. Всё вокруг будто хотело поиздеваться над мальчишкой! И как по закону подлости, сладкий сон обуял его только под утро. Отчаянно сопротивляясь солнечным лучам, Ксантас верно проспал бы до следующего вечера, но шумный хлопок и знакомый голос, доносящийся снизу, заставили его немедленно открыть глаза.
— Ксантас, ты дома?
«А вот и отец» — заклокотало внутри парня. Ещё несколько лет назад, он сломя голову полетел бы встречать родителя, поскальзываясь на ровном месте и сшибая всё подряд. Теперь же, один факт того, что он снизошёл покинуть своё уютное ложе, уже заменяло привычное приветствие. Зевая и лениво потягиваясь, Ксантас спустился к отцу и выдал фразу, с недавних пор означающую «здравствуй»:
— Не прошло и года! Я уж думал в ближайшую неделю не приедешь!
— Ах, ты ещё спишь, соня! – непринуждённо усмехнулся родитель, — протри глаза и перестань ворчать! Неужели совсем меня не ждал? – лукаво спросил он, мимоходом ероша сыну макушку.
— Твоё возвращение всегда как снег на голову! – уклоняясь от отцовской руки, отвечал Ксантас, — почему ж не ждал? Просто мой жизненный опыт подсказывал, что это бесполезно.
— Ах, вот как. А больше тебе опыт ничего не подсказывал?
— А тебе всё расскажи да доложи! Подсказывал, и до сих пор подсказывает, что ещё денёк-другой и всё по новой: уедешь далеко и надолго.
— Но-но, шибко не обольщайся! – загадочно усмехнулся отец. Как видно, он пребывал в очень хорошем расположении духа, что даже не стал обращать внимание на колкости сына.
Дом с его приходом словно ожил. Так бывает, когда после долгого отсутствия, наконец-то возвращается настоящий хозяин. Недолго думая, он быстро нашёл занятие и себе, и сыну, а уже ближе к полудню был накрыт стол. Впервые за долгое время Ксантасу не пришлось задумываться, где бы достать обед. Утка, приготовленная отцом, так и манила к себе! Терпения ждать у парня не было. Он, словно сбежав с голодного края, с дикой жадностью прильнул к ещё горячему мясу. Отец на это только криво усмехнулся.
— Как живёшь, сын? Насыщенно? Небось, давно так вкусно не обедал?
— Не без этого, — даже не стал скрывать Ксантас.
— Ну а как в мастерской дела? – продолжал расспрашивать родитель, — как Парис? Что говорит?
«А что может говорить этот пьяница?» — думал Ксантас. Парис – это мастер, обувной ремесленник, на которого он работает. Быть у него в помощниках – работка не слишком благодарная. Вечно красноносый и со стеклянным взглядом, он найдёт сотню невнятных, но неоспоримых указаний для своего подмастерья и тысячу причин отоспаться самому. Конечно, справедливости ради, и Ксантас не отличается особым усердием в работе. Что уж говорить об исправности посещения мастерской? Но как бы бестолковы не были их взаимоотношения, Ксантас всегда выделял у Париса один весомый плюс: с ним легко договориться. Всего одна бутылка горячительного и сапожник не станет поднимать шум, а после второй он и вовсе забудет, кто такой Ксантас и когда был его последний визит. Естественно, отцу об этом знать необязательно, поэтому Ксантас живо и с интересом принялся выкладывать ему уже заготовленную речь:
— Парис ничего, я бы даже сказал – хорошо. Нареканий у него ко мне нет, так что, говорит, подумывает мне заработок поднять. А так, что тебе сказать – работаем, да и только! Знал бы ты, отец, какая на неделе текучка! Народ так и прёт – головы поднять не успеваю! У одного заказ, у другого каблук, у третьего… — Ксантас многозначно махнул рукой, как бы показывая, что и словами не опишешь всего, что с ним происходит, — в общем, крутись как хочешь, а успевать будь любезен.
Отец одобрительно кивнул.
— Когда есть, чем руки занять – это хорошо. Работа, сын, и душу и тело кормит. То, что ты говоришь, много её – не беда! Тем лучше. Значит, на безделье времени не останется, а оно, на мой взгляд, самый страшный порок человечества. Отчего, как не от безделья, гибнут молодые и неразумные головы, — немного помолчав, будто на мгновение задумавшись о чём-то своём, отец продолжил, — а ты молодец, рад за тебя. А что же в свободное время, не скучаешь?
Ксантас пожал плечами – мол, по-разному. Обилие вопросов потихоньку начинало его напрягать. Ведь, по правде говоря, ему в самом деле было нечего рассказать отцу.
— Да что ты меня всё расспросами пытаешь? Живу как все – без изысков. Лучше ты скажи, как у границы дела? Смирно, или соседи нарываются?
— По-всякому, — уклончиво ответил отец. Закончив обедать, он встал из-за стола и отошёл к стене. Вытащив свой меч из узорчатых ножен, он принялся искать заточку. Придя домой, ему, наверное, хотелось отвлечься от военной рутины, но дабы не сидеть в тишине, он всё-таки ответил на вопрос сына. Его голос звучал мерно и сдержанно, без вспышек эмоций, но со знанием дела. Похожим тоном рассказывают сказки, чтобы ребёнок поскорее уснул. Со временем и Ксантас ушёл в свои мысли.
День выдался крайне светлым. Солнце так и норовило опалить землю, посылая своих солнечных зайчиков то туда, то сюда. Особенно часто они полюбили скакать по лицу мальчишки. Даже слишком часто, заставляя Ксантаса недовольно жмуриться и раздражаться. В какой-то момент, к нему закралась мысль, что это происходит вовсе не по воле случая, а посредством кое-чего другого. Отец спокойно продолжал рассказывать недавние новости, как внезапный пронзительный визг заставил его осечься на полуслове.
— Это ещё что такое? – с подозрением спросил родитель.
— Наверное, птица, — как можно непринуждённее предположил Ксантас, — у нас на крыше какая-то свела гнездо.
— Экая птица! – с прищуром ответил отец. Выждав в тишине ещё минутку, он вновь вернулся к разговору, — недурно в общем, сын, на границе. Я это к чему… Новость у меня есть важная, слышишь, Ксантас?
Парень участливо махнул головой, хотя взгляд и мысли его были достаточно далеки от отцовских слов.
— Должен я скоро на побывку выйти. И как видно, быть ей долгосрочной.
— Вот как, — спокойно комментировал Ксантас, сверля глазами окно.
— Да. Были у меня на неё планы, которые и тебя собственно касаются. Понимаешь?
— Планы? – отрешённо переспросил парень, поднимаясь со стула, — да, понимаю. Я тебя обязательно выслушаю, только потом. Мне надо отойти, — и чуть потупив взгляд, он стремительно двинулся к двери.
« И что в голове у этого мальчишки?» — думал отец, — «Ладно. Значит, не время ещё. Важные новости всуе не говорят. Оставлю до вечера».
Тем временем Ксантас прошмыгнул во двор. За оградой его уже ожидали. Долговязый парень, ровесник Ксантаса, ковыряясь в носу, развязано навалился на калитку.
— Здорова! – протянул тот баском, и, обтерев руку об штанину, подал её товарищу.
— И каким ветром нас занесло? – проигнорировал приветствие Ксантас, демонстративно сложив руки в карманы.
Долговязого это ничуть не смутило. Сплюнув в сторону, он с усмешкой заговорил:
— Да вот, зашёл тебя проведать. Живой ты тут или как. Шишкарь говорил, вчера такая давка закрутилась, шатуны в заварушке чуть не поубивали друг друга. Вот думаю, не пришибло тебя в такой-то взбучке.
— Не пришибло, — сухо констатировал Ксантас, — это всё?
Собеседник расплылся в неровной улыбке.
— Твоя правда! Не затем я пришёл, меня Шишкарь послал. Значит, слушай сюда. Завтра, в трактире придорожном, в «Хмельном поросе», гулянка будет. Мясник дочку замуж выдаёт. Цеповез об заклад бьётся – народу тьма будет, по боле сотни небось. Шишкарь сказал быть наготове, такой жилой раз в десять лет пахнуть может. Сечёшь?
Ксантас не ответил. Азарт и перспектива нажиться соблазняли. Он знал, что при таких обстоятельствах отказ не принимается, но до того ли ему сейчас, когда отец дома.
— Не пойду я. Дела есть.
Долговязый изменился в лице. И без того неприятные черты искривились в гримасу непонимания.
— Да ты что такое несёшь? Говорю тебе – жила золотая! Раз в десять лет! – повышая тон, загорланил он.
Ксантас угрожающе поднял руку. Растопыренная ладонь, походящая на пасть змеи, уже была готова вцепиться в его горло.
— Услышал, — твёрдо процедил Ксантас.
Голодранец опасливо заткнулся.
— Дело, конечно, хозяйское, — недовольно пробурчал он, — но как ты перед Шишкарём оправдываться будешь? Ты об этом подумал?
— Я не ты, чтоб перед кем-то оправдываться, — съязвил Ксантас.
Долговязый мотнул головой.
— Ну как знаешь. Только хоть иногда в голове держи, кто ты есть, — и с этими словами он провёл диагональ от левого плеча до правого кармана. Затем, шумно хлопнув по нему, долговязый махнул на прощанье рукой и шустро зашагал в сторону города.
Этот знак понимают лишь те, кто, так или иначе связан с азартным миром. «Без тебя разберусь», — думал Ксантас. И как тут забудешь, «кто ты есть»? Шершавый кусочек коры, на котором жирно намалёван пиковый знак, не раз любил пощекотать то ляжку, то нервы. И защита и проклятие в одном лице, он именовался звучным ярлыком «Берестов билет». Такой абы кому не дают. Но получив, будь добор отработать данный тебе почёт. Карточное болото ещё никого не щадило, заставляя погружаться в него с головой без права выхода. «И всё же нельзя не пойти. Куш упускаю!» — мучительно металось в голове у Ксантаса. Из тягостных мыслей его вырвал отцовский голос.
Отец стоял на пороге, скрестив руки на груди и ожидая, когда же сын соизволит вернуться.
— Приятель твой был? – спросил он, когда Ксантас подошёл поближе.
— В первый раз его вижу, — соврал парень, — неместный. Говорит, заблудился. Не знает как до площади дойти… Так что ты там говорил про планы? – поспешил он сменить тему.
-Планы? Да вот что: дрова у нас ещё есть?
Ксантас пожал плечами.
— Так, — протянул отец, — ну а как там подмётки мои поживают?
Сын снова ничего не ответил.
— Ну и к кузнецу ты, верно, не ходил, как я просил перед отъездом? – догадался он, — ну значит сейчас же ты этим и займёшься.
Ксантас негромко цокнул языком и закатил глаза, за что и отхватил лёгкий подзатыльник. Если бы отец время от времени не занимался ведением быта, жилище их, рано или поздно заросло бы, ведь Ксантас ни за что по доброй воле не изъявит желания сделать работу по дому. Взяться за топор или метлу его мотивировала лишь сиюминутная нужда. А разве найдётся в обычный будничный день у этого шебутного мальчишки время на всякие домашние хлопоты? Быть может, Ксантас бы ещё более круто и решительно распоряжался своей жизнью, но присутствие в ней отца всё-таки усмиряло его пыл. И то, лишь до поры до времени…
