Вы когда-нибудь видели отчаяние в глазах людей? Людей, испытывающих страх, голод, но всё равно продолжающих свой путь. Даже когда глаза стекленеют от изнеможения и боли, даже когда дрожащими руками невозможно нажать на курок пистолета. В ушах замер шум битвы… Отчаянные крики товарищей, рождённые первобытной яростью и желанием защитить то, что дорого, разносятся по полю, подобно пулям, свистящим у виска.
Вы когда-нибудь чувствовали страх? Страх от того, что в любую секунду можно умереть от нацистского выстрела, разрывающего солдатскую форму и попадающего со смертельной точностью в живое сердце. Но нужно бояться не своей смерти, какой нежеланной бы она ни была, а смерти своих товарищей, родных, друзей. Только одна мысль о том, что люди, которых ты ненавидишь всем сердцем, могут убить того, кто тебе дорог, заставляет всё внутри скрутиться от животного страха и отчаяния потерять то, ради чего живёшь.
Я лежу на земле, мои руки трясутся, как при лихорадке. С грязного от сажи и земли лба вдоль щеки катится холодный липкий пот. Я не обращаю на него внимания, мне сейчас не до этого. Вокруг тихо, всё замерло. Только если прислушаться, можно услышать шелест листьев, трепетание крыльев, шёпот ветра. Лес говорит с тобой. Стук дятла, клюющего дерево и живущего беззаботной жизнью, разносится по глухому лесу. Хотел бы я быть им! Стать свободной птицей, воспарить над безоблачным, голубым небом и умереть свободным… А главное — никого не убивать. Однако я ничего из этого не слышу. В моих ушах замер шум битвы, выстрелы горячих пуль, взрывы бомб. Но лучше всего я слышу мелодию смерти, которая не прекращается с того момента, как началась война. Голос у смерти льстивый, манящий, но заставляющий кости холодеть от страха. Я бы даже мог назвать это колыбельной, если бы не холод, исходящий от её голоса.
— Боишься? — послышался знакомый голос рядом. Этот голос я знал хорошо. Это был мой друг детства Иван. Мы учились вместе, вместе росли и … вместе пошли на смерть. Его дружелюбный голос отвлек меня от мрачных мыслей. Казалось, он совсем не боится…возможно, чтобы подбодрить меня.
— Нет, не боюсь. Бездействие порождает беспокойство и страх. Действие — уверенность и смелость. Если ты хочешь победить страх, не сиди дома и не думай об этом. Встань и действуй! Встань и воюй! — ответил я, переводя глаза на горизонт.— Видишь кого-нибудь?
— Пока нет, но немцы явно рядом. Я чувствую их, понимаешь?
Я понимал, поэтому просто кивнул Ивану. Мы долго молчали, погрузившись в свои мысли. Внезапно голос друга снова вырвал меня из глубин души.
— Когда эта война закончится, я приду домой и первым же делом подарю моей доченьке Варваре серёжки … золотые. Они у меня и сейчас при себе — мать отдала, чтобы о доме не забывал. Но разве я могу забыть свою родную землю, где я родился и вырос? Я могу забыть о многих вещах, но о Родине — никогда,— усмехнулся мой товарищ и посмотрел на меня тёмными, как шоколад, глазами. Я снова кивнул, но мои чуткие уши уловили шорох, и я замер. Мои руки инстинктивно сжались вокруг ружья, когда я поднял чуткие глаза на горизонт. Тысяча иголок пронзило моё сердце, когда я увидел несколько фигур, стоящих всего в двадцати метрах от нас. Только я хотел выстрелить, как внезапная вспышка затуманила моё зрение белой пеленой. В ушах зазвенело так, что я подумал, будто оглох. Голова закружилась, а земля вокруг нас взлетела на воздух от силы взрыва. Меня присыпало родной землёй, а в нос ударил запах гари, пороха и сырости. Я почувствовал, как во время приземления, моя голова ударилась о что-то твёрдое, подобное камню, и из моих губ вырвался болезненный стон.
Я не знаю, сколько пролежал без сознания, но в будущем этот промежуток времени, проведённый в бездне, я ненавидел. Я проснулся от ласковых рук медсестры, родных и нежных, как лепестки ландыша. Открыв глаза, я тут же был ослеплён светом больничной палаты. Однако это не остановило меня — я сел. Голова закружилась, как волчок, мир вокруг поплыл, и я лёг обратно. Лежал, как труп, пару секунд, а после вспомнил все события ранее и снова сел.
— Что произошло, пока я был без сознания? — спросил я хриплым, осипшим и совершенно безжизненным голосом.
Медсестра потупила голову, а после недолгого молчания объяснила:
— Немцы кинули гранату, но мы смогли противостоять им, когда услышали выстрелы и звук взрыва. Сгорела половина леса, а после мы нашли вас.
Медсестра не успела договорить, как я перебил её.
— Что с Ваней? — спросил я, затаив дыхание. Мой голос дрожал.
Когда девушка опустила глаза, мир вокруг замер. Я сразу всё понял, без лишних слов и дальнейших вопросов. Сердце будто разорвало на части, а может, и исчезло вовсе. Грызущее чувство потери обняло мои плечи, как старый друг или товарищ. К горлу подступил ком…
Я встал. Левый глаз ничего не видел, кожа была липкая от крови, может, моей, может быть, и Ивана. Мне было всё равно. Ноги сами понесли меня туда, куда нужно… Негнущийся рукой я отодвинул белую, испачканную простынь в сторону и сжал её в кулаке до побеления костяшек. Ивана больше нет! Ваня умер… Я упал на колени перед койкой и взял его холодную руку. Слёзы хрустальными горошинами сами покатились по моим щекам. Мужчины тоже умеют плакать, даже если это проявление слабости.
Почему-то я всё ещё дышал, и моё дыхание становилось всё прерывистее и резче. Когда я был готов закричать на всю палату от разрывающей боли в груди, из рук Вани на мою ладонь что-то высыпалось. Серёжки. Золотые… Я замер, ни в силах даже шевельнуть пальцем. Я смотрел на украшение в моей руке и, собрав всю силу воли в кулак, сжал их, пока золото больно не впилось в кожу. Перестав плакать, я встал и молча ушёл прочь.
Кто-то коснулся моего плеча — я обернулся. Медсестра. Та с сожалением посмотрела на меня, а после неожиданно обняла. Такой неожиданный жест ввёл меня в ступор, но помог больше любых слов. Мои руки инстинктивно обвились вокруг её мягкого, хрупкого тела, и я прижал девушку к себе. В объятиях я нашёл утешение, меня тянуло к ней, как мотылька к свету, и я впервые за это время смог вздохнуть. По-настоящему вздохнуть. Самым сложным для меня было не победить в войне, а прийти домой. Левый глаз так и не смогли восстановить, и я остался с одним правым, который, к слову, тоже видел не очень хорошо. Первым делом я пришёл домой и утешил свою мать, а после предстояло то, чего я так долго боялся — мне нужно было навестить семью Ивана. Я молча подошёл к их порогу. Авдотья, жена Вани, и его дочь Варвара стояли и смотрели на меня. Их лица не выражали ничего. Я медленно опустился на одно колено, взял маленькую руку Варвары и положил туда серёжки. Больнее всего было видеть, как по щекам ребенка покатились слезы, а в глазах застыла боль и глубокая, неподражаемая печаль. Я с силой обнял её, успокаивающе поглаживая девочку по волосам.
— Мне жаль, милая, этот подарок должен был сделать не я, а твой папа… Но знай, что он всегда рядом и будет очень счастлив, если ты будешь носить их, как он хотел, — выдавил я из себя что-то похожее на успокоение. Маленькие ручки Варвары обвились вокруг моей шеи. Война забрала у неё отца, защитника, друга, не оставив ничего, кроме тоски. А вы когда-нибудь видели отчаяние в глазах людей?…
