ГЛАВА I
Улицы Степнограда были сплошь покрыты снегом, ветра завывали в переулках, а солнечные лучи прятались, отчего город погружался в полумрак.
Возвышающиеся к небосводу бетонные здания словно старые, мрачные деревья, вросли в землю корнями, заслоняя собой весь дневной свет. Дышалось тяжело, густой смог оседал в лёгких так же, как туман спускался бы с гор в степи. Свободного места здесь почти не было. На каждом углу стояли магазинчики со всяким хламом, сомнительные забегаловки, да мозолящие взгляд аптеки.
Отчего же этот унылый городишко зовётся словцом, созвучным со свободой и простором? Поговаривают, когда-то здесь не было серых зданий, земля не знала тяжести колёс, а природа дышала легко и свободно. На месте большого города были поля и леса. Равнины шелестели травами и колосьями ржи, а по небесной глади резво бежали кудрявые барашки-облака. Здесь всегда пели птицы. Каждое утро они встречали звонкой трелью, а закаты провожали печальным чириканьем.
Теперь же от благородных степей осталось одно название, а жители уже и забыли, как выглядело это место раньше.
Толпы людей в центре слились в одну пёструю массу, впрочем, не всё что пёстро стоит внимания. Какие бы куртки и шубы не были надеты на их плечи, это не могло раскрасить внутренний мир в такую же яркую палитру. Красные, зелёные, жёлтые, синие – перечислять можно долго, но лица у всех были одинаковы. На каждом выражалось беспокойство исключительно о себе. У одного тревога, у другого высокомерие. Третьи шли с каменной маской, погрузившись в свои мысли.
А на окраине города жизни, кажется, не было совсем. Вдали от центра город вымирал, оставались только серые, тоскливые улицы, да редкие жители, что неспешно бродили по улочкам, заходили в магазины и здания, при этом сетуя на несправедливость жизни.
Смог сплошной пеленой скрывал небосвод от горожан. Даже долго вглядываясь в небо, нельзя было увидеть ничего, кроме густого, серого облака дыма и тумана. Люди уже давно не смотрели вверх. Какой смысл пытаться увидеть то, чего нет и кажется, никогда и не было?
Степноград никогда не погружался в тишину. Гул города въелся в жизнь горожан, как ржавчина в механизм, а звуки работы стали вызывать зависимость.
Всё казалось настолько однообразным и привычным для таких серых дней, что силуэт в коричневом пальто слился бы с фоном, если бы не его быстрый шаг.
Силуэт пронёсся мимо шумной толпы, свернув в тихий, безлюдный переулок. Его шаги только ускорились, снег отзывался гулким хрустом на каждое движение. «Хриф-хриф-хриф» раздавалось от каждого шага в тишине между зданиями, пока человек, оглянувшись через плечо, не свернул в сторону неприметной деревянной двери. Добравшись до неё, мужчина вскинул покрасневшую от холода руку, быстро отстукивая по деревяшке «Тук…Тук-тук…Тук».
Дверь противно скрипнула, поддаваясь с большим усилием, в приоткрытую щель показалось усталое лицо мужчины средних лет. Русые волосы были растрёпаны, а взор тёмно-зеленых глаз суров. Когда он приоткрыл рот, появилось тёплое облачко пара, но оно быстро растворилось в морозном воздухе. Голос его звучал слегка хрипло, оттого и громко.
– А-а, Славка, – протянул он, и губы его тронула лёгкая улыбка.
– Хвоста нет? – спросил мужчина, выглядывая из-за двери, и окидывая взглядом пасмурную улицу.
Силуэт напротив него склонил голову в скупом кивке, приглушённо отвечая из-под тёплой ткани красного шарфа, которую беспощадно трепал ветер.
– Нет Ловский, кому в этом городе мы нужны?
– В этом городе уж не знаю, а вот Ловцам Тайн очень нужны!
– Ну! Полно, Кузьма! Славка сейчас замёрзнет, запускай скорее! –прервал их томный голос.
Кузьма усмехнулся про себя, растворяя дверь, и отступил вглубь комнат, пропуская мужчину.
Как только гость переступил порог, покрытый ржавчиной засов с протяжным скрипом опустился, плотно закрывая дверь.
– Вячеслав Паятский? – раздался звонкий голос из зала небольшой заброшенной квартирки.
– Я, Светский, я! – откликнулся мужчина, не разуваясь, следуя по ветхому коридору.
Коридор вёл в зал — главную и самую просторную комнату в этой квартире. Несмотря на убогий вид, она оставалась уютной и незаменимой для душевных бесед и жарких споров. Именно здесь работал единственный обогреватель, который запитывался от самодельной электрической установки, хитро смоделированной Ловским.
Квартира представляла собой жалкое зрелище. Давно заброшенная жильцами, она стала пристанищем для пятерых скучающих человек, разных возрастов, с разной внешностью, разными характерами и единой целью: изменить их город.
Уже многие поколения пытались преобразить Степноград, но ни у кого это не выходило. Люди утратили веру и мечты, погрязнув в серой реальности, воспринимая её как единственную истину и правильное видение мира. Дети здесь никогда не говорили о просторах и равнинах, а все их игры сводились к многочасовому пребыванию в телефонах, несуществующих мирах и виртуальной реальности. Там, кстати, природы тоже не было. Даже фоном никогда не мелькал контур травинок в полях или листок клёна, опавший с ветвей раскидистой кроны.
Вместо этого только бродилки по городу, что до дрожи напоминали Степноград, и постоянные поиски чего-то. Скандальные переписки и множество бессмысленных проекций. В реальности ничего не менялось, казалось, что разницы между играми и самим городом не было. Везде грохот механизмов и пелена смога. А легкие обжигала удушающая гарь.
Красочное детство обошло подрастающее поколение стороной, с юных лет приучая человечество к тёмным высоткам и знанию, что смотреть нужно только под ноги, чтобы ненароком не наступить в лужу.
Поднимать глаза к небу было совершено не принято. Это считалось чем-то выходящим из ряда вон! Разве есть смысл, смотреть на затянутое серым дымом небо? Там не видно ни облаков, ни красок. Словно уставился на огромную, бездонную стену, да цвет у неё такой, какого в природе и быть не может. Такой он тусклый, выцветший и мрачный, что горестно становится от одного только взгляда.
И только пятерым надоело плыть в потоке однообразной жизни. В их душах зародился огонёк надежды. Дикой, необузданной, хрупкой, но живой надежды, что подтолкнула каждого из них найти друг друга. И вот уже тридцать месяцев собираться в пустующей квартире старинного дома, когда-то особого охраняемого, а нынче застрявшего во времени.
Зал оказался самой просторной и обжитой комнатой. На ветхом полу был расстелен большой пыльный ковер, чей поблёкший узор постепенно съедала моль. Посреди комнаты стоял потёртый диван, цвета каштана. На его подлокотнике любила устроится Мариула Сойл, закинув ногу на ногу, обсуждая последние события Степнограда и разыскивая новые зацепки. Все-таки Ловцам Тайн, как они себя прозвали, не сиделось на месте.
Возле дивана стоял низкий кофейный столик из тёмного дерева, на котором беспорядочно лежали свёртки бумаг, газеты и журналы.
Напротив, размещался комод, его дерево уже давно пошло трещинами, а одна из дверей настолько мерзко скрипела и плохо открывалась, что решено было не закрывать её вовсе.
Напольная лампа стояла в дальнем правом углу, её мерцающий свет озарял комнату вечерами, добавляя загадки и сплочённости. Если бы хоть кто-то в городе проявил любопытство, то мог бы увидеть, как сквозь занавес штор лился тёплый жёлтый свет, а на его фоне мелькали пять тёмных силуэтов. Несколько больших картин висели над диваном и комодом, чьи-то портреты, вырванные страницы книг, снимков и зарисовок были либо вставлены в рамку, либо держались на леске и честном слове.
В главной комнате на подлокотнике дивана удобно устроилась высокого роста брюнетка, приятной наружности. Волосы её спадали до ключиц пышной кудрявой копной, а глаза, цвета зелёной травы, устремились прямиком на вошедшего в комнату Вячеслава Паятского.
– Слав, поздновато ты сегодня, – почти обижено выдохнула она, накручивая на изящный палец прядь волос.
Взгляд голубых глаз Паятского скользнул по лицу девушки, слегка прищурившись, он покачал головой, и машинально пригладил свои растрепанные чёрно-каштановые волосы.
– Как вышло, Сойка. – он испытывал особое удовольствие, называя ее так. А ведь и вправду, Мариула Сойл была похожа на сойку. Яркая и обворожительная девушка, своим смехом она могла оживить мертвеца, а пронзительным взглядом заставляла замолчать живого.
Мариула позволила так сокращать имя только соратникам, да и, пожалуй, лишь они могли увидеть в этой девушке не только благородную орлицу или утончённую лебёдушку, а маленькую, задорную сойку, что заставляла надежду теплиться в груди, а веру, словно путеводную звезду, озарять их дорогу.
– Как вышло! Как вышло! – передразнивающий тон, словно гром, огласил гостиную. Евгений Светский стоял у стены с ободранными обоями, скрестив руки на груди. Он наклонил голову, так, что прядки русых волос закрывали лицо. Паятский чуть сжал челюсти, одаряя лучшего друга высокомерным взглядом.
– Ну разумеется, Светский, один ты у нас никогда не занят делом, –саркастично отозвался Вячеслав, вышагивая по залу, останавливаясь у кофейного столика, и запуская руку в глубокий карман пальто, пытаясь нащупать что-то в нём.
– Позволь! Ты меня оскорбляешь! – вскинул голову Светский. Он уставился на Паятского, однако тот даже не посмотрел на него.
– Ничуть нет! – возразил Вячеслав, но его перебили.
– Брешешь! Ты специально меня колешь! – сквозь зубы прорычал Евгений, отталкиваясь от стены.
Мощная рука Кузьмы Ловского упёрлась в грудь Евгения, заставляя мужчину замереть на месте.
– Хватит, что за псарню устроили? – хриплый голос перекрыл спор, вынуждая обоих замолчать.
– Да им скучно, Ловка! Они так скучали по своему саркастичному дуэту, смотри-смотри, сейчас набросятся друг на друга, как два пса! – усмехнулась Мариула, указывая сначала на Паятского, затем на Светского.
– Мари, – Вячеслав хотел сказать ей что-то еще, как в дверь постучали. Кузьма ринулся открывать. Вячеслав и Евгений закатили глаза.
– Вот Мишка уже долго с нами, а на эмоциях пароль забывает! – возмутился Светский.
– Соглашусь, он так барабанит, что его можно узнать из тысячи таких же барабашек, – подхватил с усмешкой Вячеслав.
– Снова на паренька наговариваете? – вмешалась Мариула, поднимаясь с подлокотника. Она прошла мимо них в коридор, откуда послышался молодой, звонкий голос Михаила Журавлёва, и хриплый смешок Кузьмы Ловского.
– Ребят! Я та-ко-е нашёл! – белокурый парнишка влетел в зал и кинул на журнальный столик потрёпанный листок. На пожелтевшей бумаге прочитывались лишь отдельные слова. В самом начале заголовка красовались всего четыре буквы: «С.р..ты».
– С-р-ты? И что это за сы-ры-ты? – Евгений, склонившись над листком, недоверчиво покосился на Журавлева.
– Не знаю! Но я уверен, что-то важное! Видишь какой потрёпанный? Он небось старый! – едва переводя дыхание, отозвался Михаил. Он глядел то на товарищей, то на потрёпанный листок, и в его голубых глазах читалась жажда одобрения от старших.
– Потрёпанный не значит старый, может с ним плохо обращались? – иронично заметил Вячеслав, взяв листок в руки и разглядывая его со всех сторон.
– Миша, ты где его нашёл? – поинтересовался Кузьма, заглядывая за плечо Вячеслава.
– В библиотеке! – отозвался паренёк, перекатываясь с пяток на цыпочки и обратно, явно нервничая и задыхаясь от волнения.
– Библиотеке… – глухо повторил Вячеслав, почесывая подбородок, а после добавил размеренным голосом. — То есть ты просто вырвал страницу из книги? Миш, ты что дурачок?
– Слав! – возмутилась Мариула. Она сверлила Паятского глазами и наклонив голову, постукивала кончиками пальцев по локтям. Локоны ее тёмных волос колыхались, подчёркивая линию шеи.
– Что? Я лишь сказал, как есть! – дерзко усмехнулся Паятский, и брови его смешно взлетели.
– Не вырывал я ничего! Я, как всегда, потерял счёт времени за книгами, а когда очнулся и собрался уходить, глядь – а в романе этот листок лежит, как закладка. Да посмотрите же, содержание совсем другое! ‒‒ оправдывался Журавлёв, и каблук его сапога гулко стукнул по старому ковру, поднимая облачко пыли. Юноша ткнул пальцем в текст страницы, что перекочевала уже в руки Кузьмы Ловского.
– Другое, только ни черта не понятно! – огрызнулся Евгений.
– Ну, спокойней, разве мы не Ловцы Тайн? Сейчас разберёмся… Сойка, подойди, пожалуйста, ты у нас лучше всех смыслишь в подобном. – Кузьма говорил так невозмутимо, что спор, не успев разгореться, затих.
– Ммм.… Ну-ка посмотрим, – Сойка взяла в руки листок, подошла к напольной лампе и прищурилась, чтобы разобрать очерк.
– Миша-Миша, скучать ты нам не даёшь, – покачал головой Вячеслав, скрещивая руки на груди.
– Сочту за комплимент, – кивнул Михаил, переводя взгляд на Мариулу.
– Естественно, разве я могу говорить что-то кроме? – нарочито невинно вторил Журавлёву Паятский.
– Начинается… – Кузьма тяжело вздохнул, прикрывая лицо рукой, словно человек, который смотрит один и тот же долгий и неимоверно скучный спектакль седьмой раз на дню.
– Я, Слав, тебя и люблю, и ненавижу одновременно, – Евгений Светский с силой толкнул Вячеслава локтем в бок.
– Я знаю, Женя, знаю, – Паятский ответил ему тем же, стискивая челюсти еще сильнее.
– Помолчите уже или будете разбирать самостоятельно, – пресекла их девушка.
– Да это очередная страница из какой-нибудь повести, не более, – Евгений лениво взмахнул рукой в сторону Мариулы, переводя скучающий взгляд на картины.
– А если нет? Если это приблизит нас к цели? – Михаил сделал несколько нервных шагов по комнате, закладывая руки за спину.
– К цели не умереть от скуки? Возможно, – хмыкнул Паятский, устремляя взор на ту же картину, что и Светский.
В надломленной рамке расположился портрет статного мужчины в строгом костюме. Его высокий цилиндр водворился ровно посередине лысой блестящей головы, а взгляд маленьких, как бусинки, глаз – был таким серьёзным и важным, что хотелось рассмеяться от напускной значимости.
Вячеслав фыркнул, встречаясь заговорщическим взглядом с Евгением.
– К цели изменить наш мрачный Степноград и найти доказательства существования степей и лесов! – отозвался Михаил, резко останавливаясь у открытой дверцы комода.
– Ха! Вот это заявление! Жень, слышал? – Вячеслав, растягивая слова, кивнул в сторону Евгения. Его взгляд, обычно всегда собранный, сейчас выражал неподдельное веселье.
– Хе-х-х, – издал протяжный смешок Евгений.
– Текст слишком размыт. Но, если обобщить. Тут говориться о неких холмах, разграбленных захоронениях и … древнем кочующем народе? – Мариула, наконец, вернулась к остальным, опуская лист на кофейный столик, скептически сведя брови.
– Чушь полнейшая! – заключил Евгений, поеживаясь от подступающего холода. – Давайте уже чаю попьем?
– Почему сразу чушь? – Ловский, наконец, оторвал руку от лица. Взгляд его скользнул по потолку и остановился в углу, где маленький паук, перебирая мохнатыми лапками, неспеша плёл серебристый узор паутины.
– Да потому что, какие холмы? У нас из города даже горизонта не видно! Скажи, Славка! Слав? Паятский! – Евгений потормошил приятеля за локоть.
Паятский, глядя мимо всех, механическим движением достал из кармана пальто обрывок газеты. Заголовок гласил: «Сарматы. Правда или ложь? Жители Степнограда ничего сказать не могут! Можем ли тогда сказать мы?»
– Что это? – Евгений первым кинулся к столику, протягивая руку к газете.
– Без понятия, нашел в одной из местных барахолок, – Вячеслав, отстраненно уставился в окно.
Легкой поступью Мариула подошла к столику и взяла лист газеты. Взгляд её зацепился за скандальные строчки – в них жителей города обвиняли в нежелании решать экологические проблемы. Одна из фраз гласила, что даже дикие племена не позволяли себе убивать природу: «Неуважение к предкам – есть первый признак безнравственности», – говорилось там.
– Ну дела. Это кто же так постарался?
– А там адреса случаем нет? Или подписи какой? – отозвался Ловский.
– Нет тут ничего. Сла-ав! – Мариула обернулась на товарища. Паятский уже встал возле неё. Его взгляд перебегал с газеты на смятый книжный листок, лежавший на столике.
Сомневаться не приходилось, эти две зацепки связаны между собой и могут послужить прогрессу.
– Нашёл на барахолке «Гнездышко Воспоминаний» – в самом дальнем углу с запыленными книгами и журналами, – пояснил Вячеслав.
Михаил удивлённо присвистнул.
– Гнездо значит… Да, это не так уж и близко отсюда, но дойти можно. Сойка, что скажешь? – Кузьма, задумчиво посмотрел на девушку.
– Скажу, почему бы и нет? Мы же не просто так Ловцы Тайн. Думаю, нам стоит поискать в той лавке что-нибудь похожее. Всё-таки про древние племена я в нашем Степнограде не слышала. Но если они были, значит…
– Значит, и природа была, а не этот мёртвый, бездушный механизм! –Михаил, снова притопнул ногой.
– Та-ак. Только не говорите мне, что мы сейчас все дружно побежим в эту лавку, и будем копошится в ней как черви в яблоке, чтобы «найти ещё одну зацепку» Вы! Вы вообще понимаете, как это бредово звучит? Барахолки – они же все такие! Там всякий хлам! Ну нет, ребят, давайте лучше чаёк заварим, в картишки поиграем, но не бежать же сломя голову в очередную подворотню! – голос Светского прозвучал так отчаянно и громко, что заглушил всех остальных.
Все уставились на Евгения. Мариула вскинула брови, приняв вид рассерженной княгини, Михаил пытался перевести дыхание, Ловский качал головой, переглядываясь с Вячеславом. Паятский ухмыльнулся, делая театральный шаг в сторону друга.
– Же-еня, ну чего ты? — слегка растягивая слова Вячеслав, похлопал друга по плечу. — Мы же быстренько. Просто посмотреть. А если ничего стоящего внимания Ловцов Тайн не будет… Ну, пойдём твой чай пить, куда денемся?
Светский сморщился, преувеличенно брезгливым жестом скинул руку Паятского и отстранился на пол шага в сторону.
– В чём я так провинился, чтобы в такой мороз шастать по барахолкам, как дворняжка по улицам?
– Дворняжек у нас нет, первым будешь! – донёсся звонкий смешок Журавлёва. Он спешно повязывал жёлтый шарф вокруг шеи, один конец которого болтался почти до коленей, в то время как второй едва доходил до ключицы. Пришлось перевязывать.
– Что?! Мне послышалось?! – ощетинился Евгений.
– Нет, Женя, со слухом у тебя пока всё хорошо, – отозвался Паятский, поправляя пальто.
– И ты туда же!
– Хватит! – голос Мариулы остановил спор. Все стали смотреть куда угодно: на высокий потолок, мрачные картины и утварь, только бы не в глаза девушки.
– Действительно хватит, пора выходить. – спокойно сказал Ловский. — До заката всего восемь часов, поэтому, предлагаю не тратить время на перебранки, поспорить всегда успеете, а лавка не будет ждать.
– Слав? – Кузьма посмотрел на Паятского и кивнул в сторону двери.
– Ты ведёшь.
Паятский, убрав в карман страницу газеты и листок Михаила, направился к выходу стремительным шагом. Остальные последовали за ним. Засов протяжно застонал, дверь взвыла мерзким скрипом, и Ловцы Тайн оказались на мрачных улицах Степнограда, где даже днём было тускло.
Пока они шли, спор между Михаилом и Евгением возобновился. Михаил то и дело толкал Светского локтем в бок и подшучивал:
– На четырёх лапках сейчас побежишь!
– А ты не на одной, если продолжишь, – невозмутимо отозвался Евгений, даже не глядя на Журавлёва.
– Да ладно тебе, закусился!
– Миша, – одернул задиру Ловский.
Но стоило группе свернуть в переулок, как перебранка разгорелась с новой силой.
– Ты, Жень, слишком много важности себе предаёшь! – не унимался Журавлёв.
– Ми-ша! – вновь попытался приструнить парня Кузьма, уже повышая голос.
Однако Михаил, казалось, совершенно не слышал предупреждений, продолжая колоть Светского усмешками, как детвора тычет палкой в огромного спящего алабая, испытывая его благородное терпение.
– Какой недовольный! Я официально объявляю Светского самым недовольным человеком во всем Степнограде! А всё почему?! Потому что ему не дали попить ча-АЙ!
Болтовня Миши оборвалась прилетевшим снежком. Он отшатнулся, отчаянно утирая раскрасневшееся лицо от снега. Паятский резко обернулся, скрещивая руки на груди.
– Вы грозны на словах, попробуйте на деле! – Евгений, стоя с прямой спиной, лениво отряхивал ладони от снега, на его лице расплылась самодовольная ухмылка.
— Вот как?! Ну ладно, – Михаил резко наклонился, сгреб кучку снега, но не успел подняться, как в спину ему прилетел ещё один снежок. Журавлёв ойкнул, оборачиваясь на Ловского с наигранным возмущением.
– И ты, Кузьма?! Ай! Хватит!
Еще один снежок в плечо, за которым послышался звонкий, словно трель птички, смех Мариулы.
– Ха-ха-х! Беги Миша, беги! – крикнула она, прежде чем запустить очередной снежный снаряд в Журавлёва.
Однако, тот оказался вертким, и резко присел. Снежок описал дугу и угодил прямо в плечо Паятского. Вячеслав вздрогнул, медленно перевел взгляд на Сойл.
– Мне кажется, что мы сюда пришли за други-и-м, Светский!
Горсть холодного снега посыпалась за воротник, и голос Паятского сорвался на хриплый выкрик. Кое как обернувшись, Вячеслав уставился на Евгения, который возвышался над ним, да отряхивал руки, с прежним самодовольным видом.
– Ты! – просипел Паятский, отчаянно вытряхивая снег из-за ворота.
– Да? – безучастно кивнул Светский, с видом человека, который просто проходил мимо, а его внезапно окликнули.
– За воротник! Снега! – негодовал Вячеслав. Его щёки раскраснелись от мороза, а челюсть, казалось, сжалась до скрипа.
– Я ничего не делал, тебе показалось, – повел руками в стороны Светский, невинно качая головой.
– Женя… Лови! – послышался голос Кузьмы Ловского. Снежок впечатался Светскому в грудь, и он чуть не потерял равновесие.
– Не поймал… Какая досада. – вздохнул Евгений, оглядываясь на товарищей.
– Тогда вот тебе попытка номер два! – заливалась смехом Мариула, её лисьи глаза прищурились. Она двигалась по заснеженному переулку с грацией крадущейся пантеры.
Поднялся отрывистый смех, выкрики и ойканье. Пятеро взрослых носились по переулку словно детвора, закидывая друг друга снежками.
– Славка! Спасай!
– Прикрою, а ты беги! Спасайся! – крикнул Вячеслав, сорванным голосом, обороняясь от наступающих.
Возня в снегу так поглотила внимание группы, что они не сразу заметили, как свернули не в ту сторону.
– Но дружбы нет и той меж нами.
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами – себя! – важно продекламировал Евгений, загребая в руки особенно большую кучку снега и тут же пускаясь в погоню за Вячеславом.
– Ребят! – резко и отрывисто позвал Михаил, как только его нога провалилась в сугроб.
Это было слишком странно. Журавлёв пошевелил ногой, в надежде вытащить её, но снег только плотнее сомкнулся, утягивая куда-то вниз, словно там была пустота. Михаил дернул ногу ещё раз и тут же оступился, провалившись уже по пояс. Паятский и Светский тем временем переключились на Кузьму, в четыре руки натирая его лицо снегом. Сам Ловский задыхался от смеха, пытаясь вырваться.
– Ребят! – взвыл Михаил, судорожно ища опору и отчаянно глядя на товарищей. Ноги словно повязли в чем-то тягучем.
Первым в себя пришёл Светский и решительно бросился к парню. Мариула предупреждающее вскрикнула, её голос сорвался на высокой ноте: «Миша, замри! Не двигайся! Снег может осыпаться!» Паятский, отпустив Ловского, тоже кинулся на выручку.
– Ты в люк что ли угодил? – Ловский поднялся и направился к товарищам.
Михаил попытался выбраться, но сугроб, как и предсказывала Мариула Сойл, осыпался, утягивая парня в вязкую пучину. Выглядело это так сюрреалистично и жутко, что Паятский отпрыгнул в сторону, Светский же, наоборот, рванулся к Михаилу, хватая его за воротник.
– Не дергайся, – процедил он сквозь зубы, и потянул Михаила на себя. Но не тут-то было! Казалось, Мишу что-то крепко держит за ноги, не позволяя встать. При этом, это что-то с нехилой мощью тащило, или точнее будет сказано, засасывало Журавлева внутрь. Сам Михаил отчаянно вцепился в ногу и руку Светского, и умолял вытащить его.
(продолжение следует)
