Её звали Регина Григорьевна. Имя самое обыкновенное, однако сама Регина была уверена, что оно обязывает к короне и скипетру. Но её собственная внешность, характер и жизнь с этим великолепием никак не вязались. С таким же успехом можно назвать Розой кактус, а Царицей -курицу. Задумайтесь на минуту: что делает имя «царственным»? Звучание? Ассоциации с персонами? А вот Регина Григорьевна была твердо убеждена, что имя обязывает. Оно, по её мнению, должно было по умолчанию приносить ей уважение, вызывать трепет и готовность окружающих подчиняться. В её мире магической силой обладало только её собственное имя: «Регина» — это марш, фанфары и низкие поклоны. Жаль только, что кланяться было некому. Она любила повторять (вслух, но в пустоту): «Регина — значит царица. Царица не может быть как все». Именно поэтому она избегала «пошлого» общения, презирала «стадные» праздники и ни разу в жизни не сходилась с людьми ближе, чем на длину вытянутой руки с указующим перстом. Одиночество она называла «царственной изоляцией», а свою неуживчивость — «принципиальностью». Но если заглянуть чуть глубже, за этой громкой фанфарой скрывалась обычная, почти смешная боязнь: а вдруг она — не царица? Вдруг имя — единственное, что в ней есть от королевской породы? Вдруг под помадой, злобой и ворохом обид скрывается просто несчастная, старая, никому не нужная женщина?
Эту мысль Регина Григорьевна гнала от себя с особым остервенением. Гнала всю жизнь. И чем дальше, тем громче звучали фанфары в её голове — и тем тише было вокруг.
Жизнь она прожила в глухой, горькой одинокости: ни детей, ни мужа, ни даже кота — словно вселенная из вежливости не предлагала ей лишней обузы. Ладить с людьми не умела отродясь, а знакомства водить отказалась ещё в молодости — дескать, не царское это дело. Царям, как известно, не до простых смертных.
А ведь когда-то, в юные годы, Регина была другой. Ну, почти. В школе она носила косички с бантами и тайком плакала в туалете, потому что её не звали на дни рождения. Ей казалось, что мир должен заметить её избранность сам, без всяких усилий. Но одноклассники, глупые и нечуткие, ждали от неё обычной детской теплоты — улыбки, просьбы списать, совместного хохота на перемене. Регина же, наученная матерью («ты у меня не как все, ты с королевским именем»), держалась отстранённо и величественно. Величественно – значит, молчаливо и с поджатыми губами. Её не дразнили, её просто не замечали. И это было страшнее любой травли. В выпускном классе один мальчик, добрый и простодушный, подарил ей на 8 Марта незабудки. Регина посмотрела на цветы, потом на него — и сказала: «Ты что, не знаешь, что королевы не принимают дары от всяких там..?» Мальчик смутился, забормотал извинения и больше никогда к ней не подходил. А Регина, оставшись одна в пустом классе, долго нюхала незабудки и плакала. Никому она об этом не рассказала. С тех пор решила раз и навсегда: легче притвориться, что ты отвергаешь всех, чем признать, что отвергают тебя. И с этим мнением жила.
К тому же стрессы сыпались на неё всю жизнь, будто из рваного мешка, и внешность свою Регина Григорьевна угробила основательно. Выглядела она лет на десять, а то и на двадцать старше, казалось, время взяло с неё двойную пошлину за въезд в зрелость. Лицо — вялое, сморщенное, словно курага, забытая на солнце; волосы висели до плеч унылыми сосульками. Помаду она намазывала яркую, чтобы казаться моложе, но та лишь подчёркивала огромный, какой-то нелепый рот — будто шрам на воздушном шарике. Голос — сухая трель кузнечика, а глаза смотрели с такой лютой ненавистью, словно норовили прожечь дыру в каждом, на кого падал взгляд. В общем и целом, чертами она походила на жабу. Очень обиженную жабу.
Без семьи, без капли обаяния, Регина находила утешение только в одном: высказывать своё мнение по любому поводу. Но кому его выскажешь, если не с кем и слова молвить? Изредка, по вечерам, она позволяла себе позвонить старой школьной подруге Нине. Поболтать. Говорили они, однако, не дольше пятнадцати минут — и только о насущных проблемах самой Регины Григорьевны. Стоило беседе затянуться, как Регина начинала критиковать подругу: мужа её обзывала ханжой, детей — лодырями, внуков — чертенятами без воспитания, а потом переходила и на саму Нину. Недостатки подруги она разбирала с особым злорадством. Регине не нравилось решительно всё: как Нина хозяйство ведёт, как дышит, как чай пьёт. Нина, ясное дело, долго не выдерживала — бросала трубку. Что раззадоривало Регину ещё пуще. Она принималась причитать себе под нос:
— Да как же этак можно жить?! Совсем головой не думает!
Регина вскакивала со скрипучего диванчика и начинала мерить комнату шагами, кипя негодованием. В такие минуты она забывала и о ноющей спине, и о прочих болячках: новая страсть — злоба — расправляла крылья, дарила силы. Часто после таких вспышек она доставала почти разорванную книжку — выпускной альбом, чтобы вдоволь поглумиться над никчемными, как и Нина, одноклассниками. В эти мгновения она особенно остро чувствовала королевские корни своего имени. Подобно монарху, вершила судьбы былых знакомцев.
— Максим Иваненко… — процеживала она, перелистывая пыльные страницы. — Неудачник и тюфяк! А дальше кто? Светка Рыбкина… Ой, дура дурой… Дальше кто там?
С особой яростью пролистнула она страниц пять — и вдруг замерла. Сердце ёкнуло, дыхание перехватило. На фотографии улыбалась девушка с густыми тёмными волосами, рот её тронула полуулыбка, а глаза, казалось, насмехались над Региной.
— Катька Васильева… — прошипела Регина. — Тоже мне, нашла счастье! Замуж выскочила. А за кого? За какого-то француза, который ни бельмеса по-русски. Сидят, как два глухонемых. Это, по-вашему, удача? Да она хуже нищей! Поговорить не с кем, душу излить никакого толку. Вот так и живёт: с иностранцем, а толку ноль. Дуреха!
Она отбросила альбом и со скрипом поднялась с кушетки. Книга с глухим всхлипом упала, раскрывшись на общем фото.
-Тьфу ты! Тошно от них, просто тошно… — бормотала Регина, словно заклинание, пытаясь уверить себя, что только она одна живёт правильно. Но мысли об успехе бывших одноклассников не отпускали; в глубине души ворочалась тягучая, холодная немощь перед ними. Становилось трудно дышать. Стены давили, а юные лица из старого альбома — все эти улыбки, все эти взгляды — словно насмехались над ней.
Не выдержав, она выскочила на лестничную клетку.
Там, прислонившись к перилам, она совсем погрязла в свои мысли: «Чем я хуже их?» — мучилась она. Как истинная царица, которая вдруг заподозрила, что подданные живут лучше.
— Здравствуйте, Регина Григорьевна! — звонко и весело выпалил соседский мальчик лет семи, пробегая мимо.
Высокий голос выдернул Регину из раздумий, и это пришлось ей не по вкусу. «Ну и горластая мелочь пузатая! — взвилась она про себя. — Где это видано так громко здороваться? А если бы меня инфаркт хватил?!»
Она нарочито громко вздохнула и топнула ногой — вот, мол, всё моё презрение к малышу. Мальчик лишь удивлённо моргнул. Вот что значит соседская закалка.
Впрочем, вернёмся к Регине Григорьевне.
Солнечные лучи мягко освещали всё вокруг: тёплый августовский вечер, радость, умиротворение. Природа, как назло, была счастлива и не спрашивала её разрешения. Гневные мысли не отпускали героиню.
«Ну как же так можно? — возмущалась она про себя. — Почему этому мальчишке трудно было головой подумать, что так громко нельзя здороваться? А Нина — сколько раз ей говорить, все равно всё не так делает!» Поток её возмущений прервал предательский голод. Живот жалобно заурчал — так скромно, будто извиняясь за то, что вообще существует. Регина огляделась и вдалеке заметила знакомую пенсионерку с яблоками. Соседку, Наталью Николаевну, с верхнего этажа. Обычно Регина проходила мимо неё, не замечая, но голод не тётка. Пришлось натянуть добродушную маску, ту самую, что пылилась в кладовке с давних времён.
— Ой, Наталья Николаевна! — пропела Регина приторным голоском. — Цветёшь и пахнешь?
Соседка опешила от такого прилива дружелюбия, но обрадовалась — видимо, ещё не знала, с кем имеет дело.
— И вы ничего, Регина Григорьевна! Вы это… на яблочки мои засмотрелись, что ли?
Яблоки были на загляденье: красные, румяные, сочные, так и просятся в рот. Глядя на них, Регина ощущала голод ещё острее.
— А не хочешь ли ты меня угостить, по старой дружбе? — кокетливо протянула Регина. «По старой дружбе» — это про два кивка на лестнице за десять лет.
— Никак не могу, — с досадой вздохнула Наталья. — Деньги сейчас ох как нужны. И, пытаясь смягчить отказ, добавила вроде как в шутку: «Или тебе яблочки не по карману?»
У Регины перехватило дыхание. Щёки вспыхнули багровым румянцем, и она надулась, как воздушный шарик, который вот-вот лопнет.
— Это ты меня бедной назвала?! — пропищала женщина, и голос её сорвался на визг. — Это не я сижу здесь торгую! А ну-ка набей мне всю авоську своими яблоками! Шарлатанка!
Глаза Натальи Николаевны округлились до размера блюдец, челюсть отвисла. С минуту она молча смотрела на соседку, а потом послушно принялась наполнять авоську, видимо, надеясь, что это странное представление скоро закончится.
— Вот… возьмите, — робко протянула она. Регина вырвала авоську из рук женщины и, презрительно кинув смятую тысячу — всё, что оставалось у неё на сегодня, — прямо в лоток, умчалась прочь, даже не попрощавшись. Жест благородства, достойный лучших традиций королевской скупости.
Тяжесть авоськи удивила её: до чего же плотные попались яблоки! Или это гнев так отяжелил руку?
— Бабуля! — раздался сзади приятный мужской голос. — Давайте я вам помогу!
Регина обернулась. Перед ней стоял молодой человек лет двадцати, приятной наружности, с открытой улыбкой. Он протягивал руку, но что-то в нём смутило Регину: возможно, отсутствие злобы и желание сделать добро.
— Как ты меня назвал?! — прошипела она ядовито. Молодой человек опешил, улыбка сползла с лица. — А ну повтори, что сказал?! Я по-твоему старая?!
— Нет-нет, что Вы, — залепетал он, теряя дар речи.
— Иди отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели! — закричала Регина и замахнулась авоськой, словно пращой.
Парень окончательно растерялся и поспешил удалиться, бормоча извинения. Ещё один подданный, не понявший высочайшей воли.
— Вот-вот! Иди, помощничек! — крикнула ему вслед Регина.
А он, отойдя на безопасное расстояние, тихо выдохнул:
— Бедняжка…
Регина замерла. Слово ударило больнее любой грубости. Рвануться бы вдогонку, но авоська потянула вниз. Парень уже свернул за угол.
Так и шла она до самого дома с тяжеленной сумкой. Сердце колотилось от досады. Внутри разливалась горькая обида на весь белый свет — он, как назло, отказывался признавать её величие.
— Бедняжка… Это я-то бедняжка? — вслух рассуждала Регина, поднимаясь к себе. — Никогда у хорошего человека счастья не будет. Да и людей хороших нет… кроме меня.
Дверь квартиры закрылась. Внутри остались запах яблок и глухое чувство одиночества.
