1. Приезд в Елец.
Владимир Хвостов, молодой опричник из Александровской слободы, въехал в Елец под вечерний благовест. Город на Быстрой Сосне показался ему игрушечным: десятки церквей — каменных и деревянных, с зелёными и синими куполами, — теснились на холмах, а меж ними вились мощеные улочки такие узкие, что две телеги не разъехались бы. Купеческие дома с резными наличниками глядели на реку, у пристани покачивались струги с воронежским лесом и донской рыбой.
Владимир осадил вороного жеребца у гостиного двора. Опричник был хорош собой — двадцати двух лет, плечист, русые волосы до плеч, бородка клином, а глаза серые, с холодным блеском. На нём чёрный кафтан с золотыми завязками, на боку — тяжёлая сабля с яхонтом в рукояти. За ним ехали двое слуг — молчаливые, похожие друг на друга братья Вихри.
— Стой, — сказал Владимир, спешиваясь. — Пойду погляжу на ярмарку.
2. Кружевной платок.
Ярмарка шумела на Соборной площади. Ряды ломились от товаров: тульские самовары, касимовские шкатулки, орловские кружева, медные подсвечники, иконы в серебряных окладах. Бабы в цветастых платках торговали мёдом и малиной, мужики сбивали цену на конскую упряжь. Владимир пробирался сквозь толпу, чувствуя на себе взгляды — опричников в Ельце не жаловали и боялись.
У крайнего ряда сидела мастерица лет сорока, плела кружева на коклюшках. Рядом висели её работы — воротники, нарукавники, платки. Один платок Владимир заметил сразу. Белое поле из тончайших нитей, а в центре — узор: девушка с длинными чёрными волосами, распущенными по плечам, и глазами — даже на кружеве было видно, что они зелёные, изумрудные. Она стояла будто на ветру, волосы летели назад.
— Хороша работа, — сказал Владимир, беря платок в руки. — Чей образ?
Мастерица перекрестилась украдкой:
— То, господин, не образ, а портрет. Дочка опричника Турова — Агния. А девка — сущий бесёнок, прости Господи. Прошлый год на Масленицу троих парней с ледяной горы столкнула, одному руку сломала. Отец отмазал, конечно.
Владимир усмехнулся. Он сунул платок за пазуху, кинул мастерице серебряную монету — втрое больше цены — и пошёл дальше, уже без интереса разглядывая ряды.
И тут над площадью разнёсся свист — резкий, протяжный, мальчишеский. Толпа шарахнулась в стороны. Из-за угла вылетел белый конь — арабской породы, тонконогий, с развевающейся гривой. На коне сидела девушка. Та самая — с кружева. Волосы чёрные, до пояса, глаза зелёные, щёки румяные от быстрой скачки. На ней был синий кафтанчик, расшитый серебром, сафьяновые сапожки, а из-за пояса торчал нож в кожаном чехле.
Она осадила коня прямо перед молодой купчихой с коробом яблок. Не слезая, перегнулась через луку, обняла купчиху — ту самую, что торговала кружевами — и звонко чмокнула в щёку.
— Анфиса! — крикнула Агния. — Ты обещала показать новые ленты!
А потом она заметила Владимира. Тот стоял у неё на пути — широкоплечий, на голову выше всех в толпе, и смотрел в упор. Вместо того чтобы объехать или поздороваться, Агния натянула поводья так, что конь прянул вбок, и буквально проехала мимо опричника — в полувершке от его сапога — не глядя на него, будто пустое место.
Владимир вспыхнул. Никто, даже царские бояре, не обходился с ним так пренебрежительно. Он шагнул к ней — не спеша, но тяжело, нависая всей своей медвежьей мощью. Положил ладонь на луку её седла.
— Девушка, — сказал он тихо, но так, что рядом замолчали. — Не видала ты, что ли, перед кем скачешь?
Агния наконец повернула голову. Посмотрела на его руку, потом ему в лицо. Глаза у неё были как у кошки — зелёные, с вертикальным блеском.
— Отойди, добрый человек, — ответила она спокойно. — Конь у меня горячий. Зашибу.
И отвернулась к Анфисе, продолжая разговор о лентах, будто рядом не было ни опричника, ни его тяжелой руки на седле.
Кровь ударила Владимиру в голову. Он уже хотел схватить её за ворот, когда в толпе закричали:
— Туровы слуги! Туровы!
Из-за рядов вынырнули четверо всадников в зелёных кафтанах с нашивками — сокол, держащий стрелу. Агния, не прощаясь с подругой, хлестнула коня. Белый жеребец взвился на дыбы и помчался прочь, к спуску реки. Слуги — здоровенные мужики — ринулись за ней. Мужики бранились, бабы крестились.
Владимир стоял, стиснув челюсти. Глупая девка. Дерзкая. Непокорная. Он уже хотел вернуться к гостиному двору, как один из слуг осадил коня прямо перед ним — так резко, что конь заскрёб копытами.
— Прости, господин! — выдохнул детина. Был он рыжий, с веснушками на лице. — Догнать не можем, она ж вихрем. А тебе от хозяина грамота.
Он вытянул из-за пазухи берестяной свиток, перетянутый кожаным ремешком. Владимир взял, развернул. Писано было размашисто, но чётко:
«Честному господину Хвостову. Ведомо мне, что ты проездом в Ельце. А у дочери моей, Агнии, нынче повзросление — шестнадцать годков минуло. Будет пир невеликий, но сытный, вечером у меня на подворье. Буду рад видеть тебя как гостя желанного. Оружничий Туров»
Владимир перечитал два раза. Усмехнулся, пряча грамоту за пазуху — туда же, где лежал кружевной платок.
— Скажи хозяину, — ответил он слуге, — прибуду.
3. Пир в усадьбе Турова.
Усадьба оружничего стояла на высоком берегу Сосны, обнесённая дубовым частоколом. Внутри — просторный двор, конюшни, псарня, а в глубине — дом в два этажа с крыльцом на резных столбах. Вечерело, горели смоляные факелы. Владимир въехал в ворота в сопровождении братьев Вихрей, скинул кафтан слугам — под ним оказалась шёлковая алая рубаха с чёрной вышивкой.
В горнице было шумно. Туров — мужчина под пятьдесят, коренастый, с седой бородой и весёлыми глазами — встретил хлебом-солью. За длинными столами сидели елецкие купцы, стрелецкие головы, двое монахов из Задонского монастыря. Пили мёд, ели жареного гуся с кашей, хвалили хозяина.
Агния сидела в дальнем конце, рядом с мамкой. На ней был тёмно-зелёный сарафан, волосы заплетены в одну тугую косу, уложенную венцом. Она не смеялась, не пела, как другие девушки, а ковыряла ложкой в миске и поглядывала на дверь. Когда Владимир вошёл, она вздрогнула. Узнала. Отвела глаза — но было поздно, он уже поймал её взгляд.
Он направился прямо к ней, обогнув стол. Мамка заохала, зашевелилась, но Владимир молча отодвинул её табурет и сел рядом с Агнией.
— Здравствуй,— сказал он негромко. — А я к тебе в гости.
Агния сжала ложку так, что побелели пальцы.
— Отец звал, — ответила она сквозь зубы. — Не я.
— А извиниться за утро? — Владимир наклонился ближе. — Негоже гостя конём объезжать. Особенно такого, кто в дом вошёл.
Агния молчала. Она смотрела прямо перед собой, на икону Спаса в углу. Владимир видел, как дрожит её подбородок — не от страха, от злости.
— Ну, — подтолкнул он. — Проси прощения.
Девушка медленно повернула голову. В глазах у неё плясали зелёные искры.
— У опричников, — сказала она отчётливо, чтобы слышали соседи, — душа на время заложена. А язык назад не выкупишь.
И встала из-за стола.
Весь вечер Владимир не спускал с неё глаз. Агния ходила между гостями, подливала мёд, кланялась старшим, но ни разу не подошла к нему. А когда он сам пытался заговорить — уклонялась, будто в танце. Один раз она даже наступила ему на ногу — то ли случайно, то ли с умыслом, — и быстро отошла, не извинившись.
Туров заметил это. Старый опричник сидел во главе стола, пил из серебряного ковша и посмеивался. Когда Владимир в третий раз обвёл взглядом его дочь, Туров хлопнул ладонью по столу.
— Эй, Хвостов! — крикнул он через весь шум. — Чего зенки сверлишь? Не хочешь ли украсть девку? У нас в Ельце такой обычай — кто не спросясь уведёт, тот замуж и берёт. Только отец потом догоняет с рогатиной!
Все засмеялись. Владимир тоже усмехнулся — но в усмешке его было что-то недоброе. Он взял кубок, встал, поклонился Турову.
— А что, — сказал он громко. — Обычай добрый. Мне, боярин, твоя дочь приглянулась. Очень.
Агния, услышав это, замерла у печи. Взяла со стены ухват — машинально, как оружие. Туров захохотал:
— Ну, поглядим.
4. Кража
Владимир не стал ждать конца пира. Когда гости разошлись по двору — кто в нужник, кто на конюшню, — он вышел следом за Агнией. Она стояла у колодца, черпала воду ковшом. Одна. Луна светила ярко, было видно каждую прядь её волос.
— Агния, — позвал он.
Она обернулась. В руке у неё был уже не ухват, а нож — тот самый, из-за пояса.
— Подойдёшь — пырну, — сказала тихо. — Я не шучу.
— А я и не собираюсь подходить, — ответил Владимир. И свистнул.
Из-за конюшни вышли братья Вихри — бесшумно, как тени. Агния не успела даже крикнуть. Один набросил на неё мешок, второй скрутил руки. Нож звякнул о камни. Владимир подхватил её — лёгкую, трепыхающуюся, злую — и понёс к коню. Вороной конь Турова стоял тут же, привязанный к кольцу.
— Отпусти, проклятый! — заорала Агния из мешка. — Отец тебя на кол!
— Отец сам сказал — укради, — усмехнулся Владимир, усаживая её в седло. — Вот я и краду.
Он вскочил на коня сзади, обхватил её за талию — она пыталась лягаться, но мешок мешал. Братья Вихри уже открывали ворота.
— Господин, — прошептал старший, — а если погоня?
— А погоня, — сказал Владимир, вонзая шпоры в бока коня, — будет завтра. Сегодня — моя ночь.
И они вылетели в ночь, на юг, к Дикому полю.
5. Ночь в степи
Они скакали до полуночи, пока вороной конь не начал хрипеть. Владимир знал эти места — года два назад он ходил с царским полком на крымцев. За Ельцом начиналась степь, ковыльная, бескрайняя, с редкими дубравами по балкам. Он свернул к старому скиту, о котором рассказывали монахи — брошенная часовня при трёх высохших колодцах, место нечистое, но для ночлега годное.
У скита он натянул поводья. Спешился, снял Агнию — она уже не билась, затихла, но когда мешок слетел с головы, встретила его таким взглядом, что он на миг отшатнулся. В лунном свете её зелёные глаза горели как угли.
— Ты пожалеешь, — сказала она. Голос был хриплым от крика, но твёрдым. — Отец поднимет Елец. Воевода пошлёт стрельцов. А царю твоему передадут, что его пёс бесчинствует.
— Не бесчинствую — ответил Владимир, привязывая коня к обгоревшей балке.
Он завёл её в часовню. Внутри пахло гнилым деревом и сухим помётом. Святой угол был пуст — иконы, видно, унесли ещё при первом разорении. Владимир развёл костёр прямо на каменном полу, высек искру из кремня. Агния села у противоположной стены, обхватив колени. Нож она потеряла во дворе.
— Зачем тебе это? — спросила она через некоторое время. — Красивых девок в Москве нет? Или опричникам только чужие нужны, чтобы потом топтать?
Владимир подбросил в костёр сухую полынь. Трава загорелась с треском, запахло горько и сладко.
— Не душегуб, — сказал он. — Как ты думаешь. Ты мне взглядом своим занозой в сердце села. На ярмарке. Когда мимо проехала, будто пустое место. Я этого не терплю.
— Так тебе самолюбие дороже чужой воли? — Агния усмехнулась, но без насмешки — с горечью. — Опричник и есть опричник. Ты не меня украл — ты обиду свою украл.
Он хотел ответить, но в степи завыли волки — близко, с трёх сторон. Агния вздрогнула, но не вскрикнула. Только придвинулась чуть ближе к огню.
— Твой отец, — сказал Владимир после долгого молчания. — Он тоже опричник. Почему ты его не ненавидишь?
— Потому что он меня родил, а не резал людей по царёву приказу, — ответила Агния. — А ты резал?
Владимир посмотрел на огонь. Помолчал. Потом сказал тихо:
— Резал. В Пскове. В Новгороде. Но ты не знаешь, за что.
— Расскажи, — вдруг попросила она. И в голосе её впервые не было вызова.
Он не успел. За стеной часовни заржали кони — чужие, не его. Много. Агния вскинула голову, прислушалась.
— Погоня, — прошептала она. — Отец.
Владимир вскочил, выхватил саблю. Но вместо того чтобы бежать или готовиться к бою, вдруг шагнул к ней и протянул руку.
— Бежим, — сказал он. — Вместе. Не к отцу, не к царю. В степь. В низовья. Там люди живут без приказов.
Агния смотрела на его ладонь — широкую, в старых шрамах. Потом перевела взгляд на дверь, откуда уже доносились голоса: «Туровы! Здесь они!»
Она не взяла его руку. Но и не отшатнулась.
— Ты сумасшедший, — сказала она. — Я не пойду с тобой.
— Тогда сиди, — ответил Владимир. — Я сам их задержу.
И вышел из часовни — один, с саблей наголо, навстречу десяти всадникам с факелами.
В степи было светло от луны. Туровы слуги — десять человек, все при оружии — окружили скит. Впереди ехал сам Туров на гнедом жеребце, в боевом кафтане, с рогатиной в руке.
— Хвостов! — крикнул он. — Верни дочь по-хорошему. Убью — царю скажу, на разбойников напоролся. Никто не узнает.
Владимир усмехнулся. Он знал, что Туров не шутит. Опричники своих не судят, но чужих — тем более. Он сделал шаг вперёд.
— Боярин, — сказал он громко. — Я твою дочь не тронул. Она в часовне, цела. Но отдам только если ты меня выслушаешь.
— Слушать тебя я буду на пытке, — ответил Туров и махнул рукой.
Трое слуг спрыгнули с коней, пошли на Владимира с дубинами. Первого он срубил саблей — не насмерть, плашмя, но тот рухнул с рассечённой скулой. Второго ударил ногой в колено, третий налетел сзади — Владимир едва увернулся, дубина пришлась по плечу.
И тут из часовни выбежала Агния. Босая, с растрёпанными волосами. В руке у неё было горящее полено. Она заехала этим поленом ближайшему слуге по шее так, что тот охнул и осел.
— Не трогайте его! — закричала она отцу. — Он меня не тронул!
Туров замер. Остальные слуги тоже остановились — с дубинами на замахе, с ножами наголо.
— Как это — не тронул? — переспросил оружничий.
— А так, — ответила Агния, вставая рядом с Владимиром. Он удивлённо смотрел на неё, держась за ушибленное плечо. — Он дурак и обидчивый. Но не зверь.
Туров слез с коня. Подошёл к дочери, взял за подбородок, повернул к свету факела — глаза красные, но не заплаканные. Цела. Тогда он посмотрел на Владимира. Долго. Потом сказал:
— Ты, Хвостов, дурак вдвойне. Украсть — украл, а довести до конца не смог. Теперь что мне с тобой делать?
— А что хочешь, — ответил Владимир, опуская саблю. — Но прежде позволь сказать. Я у твоей дочери на пиру прощения просил — не дождался. Теперь сам прошу: прости, что увёз. Но сердце моё от неё не отступится.
Агния фыркнула. Но не отвернулась.
6. Лесная сторожка
Туров не стал рубить сплеча. Он велел слугам связать Владимира и повёз всех обратно — не в Елец, а в свою охотничью сторожку в Донском лесу, в трёх верстах от скита. Там он запер опричника в чулане, дочери велел сидеть в горнице, а сам ускакал.
Ночью Агния отперла дверь чулана ключом, который стащила у пьяного слуги. Владимир сидел на полу, перевязав плечо собственной рубахой. Кровь проступила сквозь тряпку — дубина всё-таки разодрала кожу.
— Дурак, — сказала Агния, садясь рядом. — Зачем ты вышел один против десятерых? Мог бы меня в заложницы взять.
— Потому что я не скотина — ответил Владимир.— И не душегуб. Я воин. А воин не прячется за спину девки.
Агния молча разорвала свой подол — оторвала широкую полосу чистого холста — и начала перевязывать ему рану заново. Пальцы у неё были быстрые и умелые: видно, не раз штопала коней и собак.
— Рассказывай, — сказала она, туго затягивая узел. — Про Псков. Про Новгород. Почему ты стал псом царёвым.
Владимир закрыл глаза. В сторожке было тихо — только сверчок за печкой да ветер в трубе. Пахло сушёными травами и мёдом.
— Отец мой был боярин, — начал он. — Из рода Хвостовых. При царе Иване он сидел в думе. А потом его обвинили в измене. Вместе с князем Старицким. Отрубили голову на площади. Мне было десять лет. Мать сослали в монастырь. Меня хотели убить — но царь велел оставить. Сказал: «Вырастет — посмотрим, чей он будет».
— И ты стал опричником, чтобы угодить тому, кто убил твоего отца? — Агния покачала головой. — Это не храбрость. Это страх.
— Это выживание, — поправил он, открывая глаза. — В слободе я понял одну вещь: царь не терпит рядом тех, кто помнит своё прошлое. Я забыл, кто я. Стал его псом. Резал по его слову. А теперь хочу вспомнить, кем был.
Агния помолчала. Потом взяла его руку — ту, что не была ранена — и положила себе на колени.
— Ты дурак, — повторила она, но мягче. — Но, может быть, не безнадёжный.
Она хотела сказать что-то ещё, но за окном залаяли собаки, застучали копыта. Много. Туров возвращался — и не один.
— Вставай, — сказала Агния, поднимаясь. — Отец приведёт стрельцов. Тебя повесят.
— А ты? — спросил Владимир, поднимаясь на ноги.
Агния посмотрела на него — и в её зелёных глазах впервые за весь этот день не было ни злости, ни страха.
— А я, — сказала она, беря его за руку и ведя к чёрному ходу, — я решу, когда мы уйдём. Вместе.
7. Слобода
Агния свистнула — и из темноты вылетел её белый конь, фыркая и встряхивая гривой. Следом, как из-под земли, появились братья Вихри — верные, молчаливые, всегда готовые.
— Господин, — сказал старший, Фрол.— Кони свежие. Скачем куда?
— В Александровскую слободу, — ответил Владимир, помогая Агнии сесть в седло. — Ко мне домой.
— Там твой царь, — усмехнулась Агния, но руки не отняла, когда он взлетел на коня сзади.
— Там моя крепость, — поправил он. — А царь — бумагой своей нас накроет. Я ещё в Ельце отписал ему с нарочным. К нашему приезду грамота уже будет.
Братья Вихри переглянулись, но промолчали. Свистнули своим коням. И четверо всадников понеслись на север, оставляя позади сторожку, пьяных слуг и самого Турова, который так и не успел к ним выйти.
* * *
Скакали двое суток, почти не останавливаясь. Агния не жаловалась — только один раз, на ночном привале у лесного ручья, спросила:
— Ты ведь понимаешь, что я не люблю тебя?
— Понимаю, — ответил Владимир. — А ты понимаешь, что мне этого и не надо? Мне надо, чтобы ты сама выбрала. Не от страха, не от приказа. Сама.
Агния долго молчала. Потом взяла у него из рук тряпицу и начала перевязывать плечо заново — туже, лучше.
— Выбираю, — сказала тихо. — Пока не любя. Но выбираю.
* * *
В Александровскую слободу въехали под вечер. Опричный городок встретил их чёрными стенами и медленным снегом — первым в этом году. У ворот их уже ждал гонец в чёрном кафтане — не из царской свиты, а из приказной избы. Молча протянул Владимиру свиток за красной печатью.
Владимир развернул. Агния заглянула через плечо. На дорогой бумаге, с вензелями и подписью царя, было написано:
«Божиею милостью, от Великого Государя Царя всея Руси — опричнику моему Владимиру Хвостову и дочери опричника Михаила Турова Агнии. Понеже полюбил он её и похитил по любви, а не по злому умыслу, и понеже она, Агния, не изъявила противления браку, то даю Моë царское соизволение на венчание. Отцу её и иным чинам возбраняется чинить препятствия под страхом Моего гнева. Писано в Александровской слободе, лета 7082-го».
Агния прочитала дважды. Потом подняла глаза на Владимира.
— Ты говорил, что царь — зверь.
— Я говорил, что царь справедлив, когда ему выгодно, — ответил Владимир, пряча грамоту за пазуху. — Ему выгодно, чтобы опричники не грызлись между собой из-за баб. Вот и всё.
— И ты этим не гордишься?
— А чем тут гордиться? — Он слез с коня, подал ей руку. — Я горжусь тем, что ты сама приехала. А грамота — так, бумага.
* * *
Владимир провёл Агнию в свой дом — рубленую избу в три окна, с крыльцом на резных столбах. Внутри было чисто, пахло сушёными травами и старой кожей.
— Твоя воля, — сказал он, останавливаясь у порога. — Здесь ты не пленница. Захочешь уйти — уйдёшь. Захочешь остаться — останешься. Грамота царская тебя не держит. Я держать не буду.
Агния обвела глазами комнату: печь, лавки, икону в углу, на столе — кружевной платок с её портретом, тот самый, с ярмарки. Владимир привёз его с собой.
— Ты глупый, — сказала она, подходя к столу и беря платок в руки. — Украл девку, выпросил царскую бумагу — и всё равно отпускаешь.
— Не отпускаю , — ответил он. — Предлагаю самой решить.
Агния повернулась к нему. В её зелёных глазах не было ни злости, ни страха. Только что-то новое, чему она сама ещё не знала названия.
— Остаюсь, — сказала она. — Но с одним условием.
— С каким?
— Ты больше никогда не назовёшь себя псом. Ничьим. Даже царским.
Владимир шагнул к ней, взял за руку.
— Договорились, — сказал он.
За окном падал снег. Где-то далеко, на юге, спал под этим же снегом Елец — его узкие улочки, его десятки церквей и Быстрая Сосна, скованная первым тонким льдом. А здесь, в слободской избе, на столе лежала царская грамота с красной печатью — ненужная уже, потому что главное решилось без неё.
Конец.
