Николай Михайлович Ершов проснулся рано. Сегодня 9 мая. Этот день был для него особенным, самым главным днем в году. И хотя прошло много лет с того 9 мая 1945 года в Берлине, старший лейтенант Ершов хорошо помнил, как он и его боевые товарищи от радости плакали и стреляли в воздух, как обнимали друг друга и кричали: «Ура! Победа!». Каждый год Николай Михайлович ждал этого праздника и готовился к разговору со своим боевым товарищем. Он накрывал стол, надевал белую рубашку и самую дорогую для него медаль «За отвагу», которую ему вручал сам генерал в госпитале в Ельце. После войны Ершову не раз звонили из военкомата, чтобы он приходил получать положенные ему медали, но он не ходил. Стыдно ему как-то было перед ребятами, которые погибли. Это ведь им должны были достаться медали. И не только медали. А у них ничего, кроме холма на могиле!
В квартире его было тихо. Тишина поселилась там ещё пять лет назад, когда умерла жена Лида, а сын переехал в новую квартиру с невесткой и внуками. Теперь их голоса, когда-то заполнявшие эти комнаты, доносились лишь по телефону: «Привет, пап, как дела? Деньги не нужны? Ну ладно, будь здоров». Семья, дети и работа поглощали всю жизнь сына. К нему, к отцу, ехать в другой район города часто не удавалось. Внукам тоже некогда, у них своя жизнь. Николай Михайлович всё это понимал, но было как-то грустно.
Сегодня для Николая Михайловича был день встречи. Он договорился с самим собой, что раз в год, 9 мая, будет накрывать стол на двоих: для себя и для своего друга Володи — лейтенанта Владимира Семенова. Володя погиб под Курском в сорок третьем, а Николай Михайлович выжил. Они были как братья, шли плечом к плечу, но смерть выбрала одного, оставив другого доживать за двоих. Он был жив, а его друг- нет, и в этом для Николая Михайловича заключалась его вечная вина за то, что он увидел рассвет, который не суждено было увидеть Володе. Вина за каждый свой смех и слезу, за каждое наполняющее его чувство, которое друг испытать уже не сможет.
За окном уже просыпался город, слышался смех, люди спешили по своим делам. На площади настраивали музыку, дети размахивали флажками, все вокруг готовилось к параду, а Николай Михайлович стоял у окна в своей тихой квартире. Идти на парад не было сил. Ногу ломило так, что всю ночь спалось плохо.
Он подошел к серванту и достал скатерть. Жена берегла её для «особых случаев». Гладила, складывала, убирала подальше. Ждала, когда сын женится, когда родится внучка, когда будет юбилей.
Особые случаи куда-то спешили, проходили стороной, растворялись в буднях. И вот скатерть, наконец, расстелена для особого случая, который наступил только сейчас, для разговора с тем, кто никогда не состарится.
Он накрывал на стол медленно, скатерть стелил бережно, разглаживая ладонью каждую складочку, вспоминая, как это делала Лида. Потом он достал свадебные хрустальные бокалы, поставил бутылку на стол, отодвинул стул и сел напротив, чтобы снова остаться наедине с тем, кого не было уже на свете.
— Ну что, Володя, — его хриплый голос, прозвучал неожиданно громко в гробовой тишине квартиры. — Вот и год пролетел.
Он помолчал, прислушиваясь к внутреннему ответу, который он всегда слышал внутри себя, представляя, что это говорит его товарищ.
-Сын-то мой женился, — начал Николай Михайлович, и на мгновение его глаза оживились. -На Леночке, хорошая девочка. У них теперь своя квартира, машина. — Он замолчал, глядя на пустой стул. — Я ведь тебе уже рассказывал это в прошлый раз… Забываю, что повторяюсь. Звонит он, правда, редко, вечно занят: то работа, то семейные дела, планы. Иногда только коротко спросит: «Привет, пап, всё хорошо?». А я каждый раз радуюсь, ночью не сплю, вспоминаю Лиду, сына маленьким. Как хорошо было! А помнишь, как мы с тобой на фронте мечтали о семье, о детях, о том, чтобы просто жить? Ты говорил, что назовешь сына Виктором – победителем, в честь будущей Победы. Тайно ты вздыхал о Ниночке, нашей санитарке. Так и не признался ей. А, может, где-то там вы встретились? Там, на небе, если есть она там, другая жизнь. А вот эта жизнь, за которую мы воевали…, — голос его дрогнул, — досталась мне.
Он говорил, говорил и говорил, изливая перед безмолвным собеседником всю свою жизнь и свои чувства, которые не с кем было больше разделить. Рассказал обо всём, что копилось в сердце целый год: и про одинокие вечера, и про старые фотографии, которые перебирал по ночам, и про то, как сильно ждал этого разговора. Рассказывал о том, что соседка снизу опять жалуется на дворовых собак, о том, что в магазине подорожал хлеб, о том, как неделю назад на улице шел сильный дождь и раненая нога совсем перестала слушаться. Говорил он с Володей долго, пока за окном не начало темнеть.
Он задремал прямо в кресле-качалке и приснился ему странный сон, будто он снова молодой, и они с Володей сидят на берегу реки, и не предстоит им никакая война, только долгая и интересная жизнь впереди. Резкий звонокразорвал тишину. Сердце Николая Михайловича дрогнуло. Он схватил трубку и услышал голос сына:
— Здравствуй, папа, мы все: я, Лена, Ниночка и Витёк — поздравляем тебя с Днём Победы! Будь здоров! Извини, приехать не можем. На даче у Гришиных отмечаем праздник. Не скучай!
Эти тёплые слова на мгновение согрели его одинокое сердце, но отступившая тишина снова вернулась в комнату.
Николай Михайлович подошёл к окну. На улице гуляли семьи. Молодой отец нёс на плечах маленького мальчика, тот заливался громким смехом и тянул ручки к небу. Он вспомнил, что когда-то точно так же носил своего сына, маленького Володьку, а тот громко хохотал, хватая его за короткие, тогда ещё черные волосы, крича: «Папа, быстрее, быстрее!».
Он смотрел на этих весёлых, занятых своей жизнью людей. Они несли цветы к вечному огню, смеялись, радовались солнцу и выходному, в его душе не было ни капли горечи или осуждения, но он чувствовал между собой и ними целую эпоху: они помнили о войне, а он знал войну. Они чтили память, возлагали венки в промежутке между шашлыком и салютом. Он же ни на один день в жизни не мог забыть тех, кто шёл с ним в бой и не вернулся. Друга Володю, Мишку, Диму, Лаврентия, Анвара, санинструктора Ниночку и ещё многих и многих…
Вечером, когда стемнело и улицы постепенно опустели, Николай Михайлович всё ещё сидел за столом. Он даже не включил свет, по его морщинистым щекам текли слёзы. Он плакал и по Володе, и по другим ребятам, и по своей ушедшей молодости, через которую прошла война и оставила глубокий след на всю жизнь. И никому не объяснишь, что до войны он хотел быть спортсменом. Он — лучший волейболист в городе! Но три осколка в бедре и контузия решили его судьбу – пришлось идти работать на завод. Всю жизнь проработал мастером, а, глядя по телевизору на любимую волейбольную команду, испытывал зависть, о которой никому не рассказывал. И тут же укорял себя: «Да что это я раскис! Ведь я жив! А сколько планов было у тех ребят, не вернувшихся с войны!»
Он взял со стола фотографию в деревянной рамке. На снимке они с Володей — молодые, безусые, с ясными глазами, полными веры в будущее. А ведь это будущее, и правда, настало. И его сын, и внуки, и все люди нашей большой страны не знают страшной войны. Ведь именно об этом они с ребятами часто мечтали в холодном блиндаже.
Николай Михайлович так и уснул в кресле с фотографией на коленях. А за окном, в черном небе, вовсю гремел салют. Яркие, разноцветные огни вспыхивали, озаряли лицо старшего лейтенанта в отставке — Ершова. Они горели так ярко, чтобы люди помнили, какой ценой завоёвана эта ночь, это небо, эта жизнь.
