Последний лист
В Нью-Йорке есть район, который называется Гринвич-Виллидж. Он стал местом поселения для деятелей искусства. У двух молодых художниц, Сью и Джонси, тоже была собственная студия на вершине трёхэтажного кирпичного здания. Несколько месяцев назад они встретились на завтраке в кафе для художников и обнаружили, что их вкусы в искусстве и еде так схожи, что они вместе решили арендовать маленькую студию. Это было в мае. В ноябре холодный невидимый незнакомец, кого доктор называл Пневмонией, заглянул в поселение, касаясь людей тут и там своими ледяными пальцами. Мистер Пневмония не тот, кого можно было назвать примерным пожилым господином. Он был опасен и убил много людей. На Джонси тоже напали, и она лежала, едва двигаясь, на своей железной кровати, смотря в широкое окно на пустой вид кирпичного здания рядом со своим домом.
Однажды утром занятой доктор пригласил Сью в прихожую.
– У неё есть один шанс из… Скажем так, десяти, – сказал он, доставая градусник. – И это шанс для неё – захотеть жить. Ваша маленькая леди приняла решение, что никогда не поправится. Есть ли у неё ради чего жить?
– Она…Она хочет когда-нибудь нарисовать Неаполитанский залив, – сказала Сью.
– Рисовать? Вздор! Есть ли у неё на уме что-нибудь, о чем стоило бы подумать, – молодой человек, например?
– Мужчина? – сказала Сью. – Чего стоит мужчина… но нет, доктор, нет ничего подобного.
– Ну, тогда это плохо, – сказал доктор. – Я сделаю все, что может наука. Но, когда мой пациент считает кареты на своей похоронной процессии, вычитается 50% от лечебной силы лекарств. Если ты заставишь ответить её на один вопрос о новом зимнем стиле, я обещаю тебе шанс один из пяти вместо одного из десяти.
После того, как доктор ушел, Сью пошла в рабочую комнату и заплакала. Позже она вошла в комнату Джонси с чертёжной доской, насвистывая веселый мотив. Джонси лежала, повернув голову к окну. Сью перестала свистеть, думая, что Джонси спит. Она разложила доску и начала рисовать, чтобы проиллюстрировать историю в журнале. Молодые художники должны прокладывать свой путь к искусству, рисуя картины для сочинений в журнале, которые пишут авторы, чтобы вымостить свой путь в литературу.
Пока Сью делала набросок пары элегантных брюк ковбоя для верховой езды, она услышала тихий звук и быстро подошла к кровати. Глаза Джонси были широко раскрыты. Она смотрела в окно и считала – считала в обратном порядке.
– Десять, – сказала она, а после – “девять” и “восемь” почти одновременно. Сью посмотрела в окно. Что можно было считать? Был виден только маленький дворик и пустая сторона кирпичного домика в двадцати футах. Старый вьющийся виноград полз до середины кирпичной стены. Холодное дыхание осени сдувало листья плюща, пока его ветви не стали почти голыми.
– Что ты считаешь, дорогая? – спросила Сью.
– Шесть, – произнесла Джонси почти шёпотом. – Сейчас они падают быстрее. Три дня назад их было почти сто. Вот еще один уходит. Сейчас осталось лишь пять.
– Дорогая, пять чего? Расскажи своей Сьюди.
– Листьев. На виноградной лозе. Когда последний лист упадёт, мне тоже придётся уйти. Я знаю это уже три дня. Разве доктор не сказал тебе?
– О, я никогда не слышала подобной чепухи, – сказала Сью.
– Какое отношение имеют старые вьющиеся листья к твоему выздоровлению? Ведь доктор сказал мне этим утром, что твои шансы к скорейшему выздоровлению были…давай посмотрим, что именно он сказал…он сказал, что шансы были десять к одному. Попробуй съесть немного супа сейчас, и позволь Сью вернуться к своему рисунку, так она сможет его продать и купить немного вина для своего больного ребёнка, и свиных котлеток для прожорливой себя.
– Нет, я не хочу суп, – сказала Джонси, не отрывая взгляда от окна. – Вот еще один. Я хочу увидеть падение последнего листа перед тем, как стемнеет. Затем я тоже уйду. Я устала ждать. Я хочу отправиться в плавание вниз, вниз, как эти бедные усталые листья.
– Попытайся уснуть, – сказала Сью. – Я должна позвонить Берману, чтобы он попозировал для старого шахтёра. Я вернусь через минуту. Не двигайся, пока я не вернусь.
***
Старый Берман был художником, который жил под ними. Ему было больше шестидесяти, и у него была длинная борода. Сорок лет он планировал написать шедевр, но так и не начал его. Он зарабатывал мало, работая моделью для таких молодых художников в колонии, которые не могли заплатить за услуги профессионалу. Он всегда защищал художниц из студии выше. Сью нашла Бермана в его плохо освещённом жилище. В одном углу на мольберте стоял чистый холст, который ждал двадцать пять лет, пока на нём появится первая линия шедевра. Она рассказала ему о Джонси и о том, как боялась, что та действительно улетит, как лист.
Старый Берман разозлился, когда услышал подобные идиотские воображения. – Чушь! – он воскликнул. – Почему ты позволяешь ей думать о таких глупостях?
– Она очень больна и слаба, – сказала Сью, – и из-за лихорадки её разум полон странных фантазий.
– Господи! Это не то место, где такая сильная натура, как Мисс Джонси должна лежать больной. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Господи! Да!
Джонси спала, когда они поднялись наверх. Сью опустила шторы и пригласила Бермана пройти в другую комнату. Там они со страхом посмотрели в окно на вьющийся виноград. Берман занял место шахтёра на перевёрнутом котле для добычи камня.
Когда на следующее утро Сью проснулась после часового сна, она обнаружила, что её подруга стоит у опущенной зелёной шторы с широкими открытыми глазами.
– Подними их! Я хочу посмотреть, – шёпотом приказала Джонси.
Сью пришлось подчиниться. Но, о! После проливного дождя и сильного ветра, на кирпичной стене всё ещё держался только один вьющийся лист. Он был последним на винограде. Всё ещё темно-зелёный в центре, но с жёлтыми следами гниения на концах, он храбро держался на ветке примерно в двадцати футах от земли.
– Это последний, – произнесла Джонси. – Он упадёт сегодня, и я умру в тот же день.
День клонился к концу, и даже в сумерках они могли видеть одинокий лист плюща, прильнувший в стене. И затем, с наступлением ночи, подул северный ветер, пока дождь всё ещё барабанил по окнам.
Когда стало достаточно светло, Джонси попросила Сью поднять шторы. Вьющийся лист был всё ещё там. Девочка долго лежала, глядя на него. А потом позвала Сью, которая готовила куриный бульон.
– Я была плохой девочкой, Сьюди, – сказала Джонси. – Что-то заставило этот последний лист остаться там, чтобы показать, какой непослушной я была. Это неправильно – хотеть умереть. Ты можешь принести мне сейчас немного супа. Нет, принеси мне сначала ручное зеркало.
Часом позже она сказала:
– Сьюди, когда-нибудь я надеюсь нарисовать Неаполитанский залив.
Доктор пришёл днём, и Сью поговорила с ним в коридоре.
– Шансы равны, – сказал доктор, беря худую дрожащую руку Сью в свою. – С хорошим уходом вы победите. – Сейчас я должен осмотреть ещё одного пациента. Берман, его имя – какой-то художник, я полагаю. У него тоже пневмония. Надежды для него нет.
На следующий день доктор сказал Сью:
– Ваша подруга в безопасности. Вы победили. Сейчас только хорошее питание и забота – на этом всё.
В тот день Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, и обняла её.
– Мне нужно кое-что сказать тебе, белая мышка, – сказала она. – Мистер Берман умер от пневмонии сегодня в больнице. Он болел два дня. Люди нашли его утром первого дня, беспомощного от боли. Его обувь и одежда промокли насквозь. Они и вообразить не могли, где он был в такую холодную ночь. А потом они нашли всё ещё горящий фонарь, лестницу, несколько разбросанных кустов и доску для рисования, на которой смешались зелёные и жёлтые цвета. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща на стене. Ты не удивилась, почему он никогда не двигался, когда дул ветер? Ах, дорогая, это шедевр Бермана – он написал его там в ту ночь, когда упал последний лист.
There is an area called Greenwich Village in New York. It is a place that became a colony for art people. Two young artists, Sue and Johnsy, had their studio too at the top of a three-storey brick building. Some months ago they met at breakfast in an artists’ caf and found that their tastes in art and food were so common that they decided to rent a small studio together. That was in May. In November a cold, unseen stranger, whom the doctor called Pneumonia, visited the colony, touching people here and there with his icy fingers. Mr. Pneumonia was not what you would call a nice old gentleman. He was dangerous and killed many people. Johnsy was attacked too, and she lay hardly moving on her iron bed, looking through a narrow window at the blank side of the brick building next to her house.
One morning the busy doctor invited Sue into the hallway.
‘She has one chance in… let’s say, ten’ he said as he shook down a thermometer. ‘And that chance is for her to want to live. Your little lady has made up her mind that she’s not going to get well. Has she anything to live for?’
‘She… she wants to paint the Bay of Naples some day,’ said Sue.
‘Paint? Bosh! Has she anything on her mind worth thinking about — a young man, for instance?’
‘A man?’ said Sue. ‘Is a man worth… but no, doctor, there is nothing of the kind.’
‘Well, it is bad, then,’ said the doctor. ‘I will do all that science can do. But when my patient begins to count the carriages in her funeral procession I will subtract 50% from the curative power of medicines. If you make her ask one question about a new winter style in clothes I will promise you a one of five chances for her instead of one in ten.’
After the doctor had gone Sue went into the workroom and cried a little. Then she entered Johnsy’s room with her drawing-board, whistling a jolly tune. Johnsy lay with her face toward the window. Sue stopped whistling thinking she was asleep. She arranged her board and began a drawing to illustrate a magazine story. Young artists must pave their way to art by drawing pictures for magazine stories that young authors write to pave their way to literature.
As Sue was sketching a pair of elegant riding trousers of a cowboy, she heard a low sound and went quickly to the bedside. Johnsy’s eyes were open wide. She was looking out the window and counting — counting backward.
‘Ten,’ she said, and a little later ‘nine’ and then ‘eight’ almost together. Sue looked out of the window. What were there to count? There was only a little yard to be seen, and the blank side of the brick house twenty feet away. An old ivy vine climbed half way up the brick wall. The cold breath of autumn had blown its leaves from the vine until its branches were almost bare.
‘What are you counting, dear?’ asked Sue.
‘Six,’ said Johnsy, in almost a whisper. ‘They are falling faster now. Three days ago there were almost a hundred. There goes another one. There are only five left now.’
‘Five what, dear? Tell your Sudie.’
‘Leaves. On the ivy vine. When the last one falls I must go, too. I’ve known that for three days. Didn’t the doctor tell you?’
‘Oh, I’ve never heard of such nonsense,’ said Sue. ‘What have old ivy leaves to do with your getting well? Why, the doctor told me this morning that your chances for getting well soon were…let’s see exactly what he said…he said the chances were ten to one. Try to take some soup now, and let Sudie go back to her drawing, so she can sell it and buy some wine for her sick child, and pork chops for my greedy self.’
‘No, I don’t want any soup,’ said Johnsy, keeping her eyes fixed out the window. ‘There goes another. I want to see the last leave fall before it gets dark. Then I’ll go, too. I’m tired of waiting. I want to go sailing down, down, just like one of those poor, tired leaves.’
‘Try to sleep,’ said Sue. ‘I must call Behrman here to be my model for the old miner. I’ll be back in a minute. Don’t try to move till I come back.’
***
Old Behrman was a painter who lived beneath them. He was over sixty and had a long beard. Forty years he had been planning to paint a masterpiece, but had never yet begun it. He earned a little by serving as a model to those young artists in the colony who could not pay the price of a professional. He always protected the two young artists in the studio above. Sue found Behrman in his badly lighten den. In one corner was a blank canvas on an easel that had waited there for twenty five years to receive the first line of the masterpiece. She told him of Johnsy, and how she feared she would indeed float almost as a leaf.
Old Behrman got angry when he heard such idiotic imaginings. ‘Bosh!’ he cried. ‘Why do you let her think of such silly things?’
‘She is very ill and weak,’ said Sue, ‘and the fever has left her mind full of strange fancies.’
‘Gott! This is not a place in which one so gut as Miss Johnsy must lie sick. Some day I will paint masterpiece, and we shall all go away. Gott! yes!’
Johnsy was sleeping when they went upstairs. Sue pulled the shade down, and motioned Behrman into the other room. In there they looked out of the window fearfully at the ivy vine. Behrman took his seat as a miner on an upturned kettle for a rock.
When Sue awoke from an hour’s sleep the next morning she found her friend with wide-open eyes standing at the drawn green shade.
‘Pull it up! I want to see,’ Johnsy ordered in a whisper.
Sue had to obey. But oh! after the beating rain and strong wind, there yet stood out on the brick wall only one ivy leaf. It was the last one on the vine. Still dark green at its center but with the yellow edges of decay, it hung bravely from a branch some twenty feet above the ground.
‘It is the last one,’ said Johnsy. ‘It will fall to-day, and I shall die at the same day.’
The day was going away, and even through the twilight they could see the lonely ivy leaf clinging to the wall. And then, with the coming of the night the north wind was blowing, while the rain was still beating against the windows.
When it was light enough Johnsy asked Sue to raise the shade. The ivy leaf was still there. The girl lay for a long time looking at it. And then she called Sue, who was preparing chicken soup.
‘I’ve been a bad girl, Sudie,’ said Johnsy. ‘Something has made that last leaf stay there to show me how naughty I was. It’s wrong to want to die. You may bring me a little soup now. No, bring me a hand-mirror first.’
An hour later she said, ‘Sudie, some day I hope to paint the bay of Naples.’
The doctor came in the afternoon, and Sue talked to him in a hallway.
‘Equal chances,’ said the doctor, taking Sue’s thin, shaking hand in his. ‘With good nursing you’ll win. And now I must see another case. Behrman, his name is — some kind of artist, I believe. Pneumonia, too. There is no hope for him.’
The next day the doctor said to Sue. ‘Your friend is out of danger. You’ve won. Now only good food and care — that’s all.’
That afternoon Sue came to the bed where Johnsy lay and put an arm around her.
‘I have something to tell you, white mouse,’ she said. Mr. Behrman died of pneumonia today in hospital. He was ill for two days. People found him on the morning of the first day in his room helpless with pain. His shoes and clothes were wet through. They couldn’t imagine where he had been on such a cold night. And then they found a lantern, still lighted, and a ladder and some scattered bushes, and a painting-board with green and yellow colors mixed on it. Look out of the window, dear, at the last ivy leaf on the wall. Didn’t you wonder why it never moved when the wind blew? Ah, darling, it’s Behrman’s masterpiece — he painted it there the night that the last leaf fell.’
