Вечер на кухне всегда пахнет одинаково: свежим чаем и немного — перепечами,
которые прабабушка неизменно готовит на плите. Она сидит напротив меня. Её руки, похожие на кору старого дерева, медленно поглаживают ученическую тетрадь в клетку.
— Бабуль, расскажи… — прошу я, касаясь её ладони.
Она вздыхает, открывает тетрадь, и я вижу аккуратный, чуть дрожащий почерк.
— Мне тогда и четырёх не было, — начинает она, и её взгляд уносится куда-то сквозь стены нашего уютного дома, — Когда отца забрали на фронт, мы ещё не знали, что такое настоящий ад. Он начался через год, когда маму посадили на десять лет. Всего за один мешок зерна… Три женщины решили разделить его, чтобы дети не пухли с голода. Кто-то донёс. Всех троих сослали в Комсомольск-на-Амуре. А нас осталось четверо девчонок: Лие — десять, Римме — семь, мне — четыре, а Рае — всего два годика.
Бабушка переворачивает страницу.
— Тётя Дарья, папина сестра, сама едва справлялась: работа колхозе с утра до ночи,
своя семья. И привела она к нам попрошайку — Авдотью. Сказала: «Присмотрит за
вами». Все в деревне звали её Авдук. И началась у нас адская жизнь. Авдук нас
избивала и не кормила. У нас корова была, молоко, она могла нас молоком поить. И
больно богомольная была, всё съестное отдавала «попу» — мужику с бородой, который неграмотных женщин обманывал. Больше всех «тычки» доставались мне.
Голос бабушки дрожит, когда она доходит до самой страшной страницы:
— Зима, лютый мороз. Авдук ушла в соседнюю деревню Ванялуд, нас на замок
закрыла. Сидим мы с маленькой Раей на печке, шумим, играем. С печки спрыгиваем на полати, с полатей на кровати и так вкруговую бегаем. Вдруг — дверь настежь. На пороге мужик. Шапка-ушанка серая, телогрейка, а руки голые. Он оказался русским, а мы по-русски не понимаем. Я догадалась, что спрашивает, мол, где мама? Надо была сказать, что к соседям ушла, но как сказать раз я не понимаю по-русски и сказала «по-Ванялудски». Он понял, что она в соседней деревне.
Я замираю, боясь шелохнуться. Даже не моргаю, слушаю.
— Он залез к нам на печку, — продолжает бабушка. — Одной рукой нас с сестрой к
подушке прижал, а другой из кармана нож достал. Этот нож у меня до сих пор перед глазами стоит. Рая, маленькая была, юркнула под руку, спрыгнула, я за ней. Босиком бы в снег бежать, к соседям, да разве ж добежишь? Спустились в подполье, забились между стеной и столбом. Тихо ревём. Слышу — он наверху по кухне ходит. А я в темноте представляю, как он нашу кошку этим ножом режет, и кровь по полу льётся… Но он ушёл. Видно, побоялся, что хозяева вернутся.
Прабабушка делает глоток остывшего чая.
— Через некоторое время пришла тётя Дарья, кричит нас, зовет. Мы кое-как вышли, я рассказала ей в чем он был одет и как выглядел. Тётя Дарья его потом догнала. Сама, в одиночку, попутчицей прикинулась, увидела у него нашу котомку. Они доехали до ближайшей деревни, болтая, а там она его прямо за верёвочки схватила и в первый же дом затащила, к свидетелям. Забрала обратно нашу единственную подушку, одеяло и старые ботинки. «Как он жил с этим?» — до сих пор об этом думаю. Неужели рука на детей поднялась бы?
— А что было потом? Вас не забрали в детский дом? — спрашиваю я, зная, что впереди ещё будут рассказы:
— Пытались, — горько улыбается бабушка. — Приехали из Дебёсского детдома на двух лошадях. Тётя Дарья нас собрала, погрузила на телегу. Август был. Но Лия, старшая наша, уже с тёткой договорилась. Как только выехали за деревню к лесу, мы попросились «в туалет». Лия повела нас в лес, а оттуда — через ржаное поле обратно в деревню. Лия маленькую Раю на себе тащила, а я бегом за ними, ноги все в крови об стерню изрезала. Прибежали к тёте Дарье, она нас в подпол спрятала и велела не дышать. Слышим — за воротами кричат, ищут нас. А тётя Дарья вышла и как закричит на них: «Куда детей моих дели?! Я вам их живых отдала! В милицию пойду!» Они и уехали. Так и остались мы в аду.
Бабушка закрывает тетрадь. На последней странице — зарисовка оконной рамы,
которую она когда-то разбила, играя ложкой, и за что была выкинута Авдук на мороз в сени.
— Отец вернулся в ноябре, через полгода после Победы. Привёз мне платье. Я в нём одном на мороз выбежала, когда к дяде Мише за ним посылали. В тот вечер вся деревня пела, плясала и… ревела. Я не понимала тогда — почему ревут, если радость? А теперь понимаю. У каждого в той радости была своя дыра в сердце. Мама вернулась ещё через год. Тётя Нина письмо самому Калинину написала, и ей срок скостили. Мама Авдук из дома сразу выгнала. Рая плакала, бежала за ней — она же маленькая была, не понимала, что это чужой человек, мучитель наш…
Прабабушка медленно встаёт и идёт к окну.
— Мы выжили, внученька. В лаптях по колено в снегу в школу за четыре километра
ходили, один учебник на всю деревню делили. Но выучились. Людьми стали.
Я смотрю на старую тетрадь. В ней нет дат и официальных сводок, но в ней — правда о том, как ковалась Победа в глубоком тылу, на ледяных печках и в ржаных полях. Я беру
тетрадь и обещаю себе: этот «дневник по Ванялудски» никогда не будет забыт. Потому что пока мы помним — они живы. Все: и смелая тётя Дарья, и старшая Лия, и та маленькая девочка, видевшая нож у своей подушки.
— Спасибо, бабуль, — шепчу я, обнимая эту родную мне женщину.
Она не отвечает, только смотрит на звёзды. В мирном небе они светят ярко, как
медали на груди её отца в тот далёкий ноябрь сорок пятого.
