Жизнь в России оказалась не такой плохой, как я себе представляла. Поначалу, когда меня, словно в лихорадочном сне, вырвали из привычного мира и отправили сюда, к единственной родственнице по материнской линии, казалось, что сердце разорвется на куски. Боль от расставания с любимыми была острой, как клинок Гриффиндора, и глухой, как удар в грудь великаньей дубиной. Но время, назло всем насмешкам, действительно лечит. Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Я уже привыкла к размеренному ритму здешней жизни. И та острая боль начала угасать, превращаясь в ноющую, но терпимую тоску по дому.
Каждое утро я просыпалась с надеждой увидеть на подоконнике привычную коробочку. И каждый день моя надежда оправдывалась: от Гермионы приходили. Плотные листы пергамента, исписанные её мелким, аккуратным почерком, пахли домом — пыльцой из «Норы», типографской краской из «Ежедневного Пророка» и чуть-чуть — её духами с нотками корицы. Она писала о новостях в Министерстве, о том, как они проводят каникулы, о том, как все скучают.
И всегда в конце её писем были приписки, от которых у меня щемило сердце:
«Привет от Рона», «Привет от Игорька (Гарри)», «Салют от Джинни» и — моё самое любимое, от чего я каждый раз улыбалась сквозь подступающие слёзы, — «Привет от твоих Ржавых». Конечно же, от Джорджа и Фреда.
Как же я по ним скучала. По их дурацким шуткам, по их одинаковым ухмылкам, по их дурацким полуколам-полуправдам, которые они выдавали с абсолютно невинными лицами. Иногда по ночам я ловила себя на том, что слышу их смех где-то в шорохе ветра за окном, и сердце замирало от горькой радости.
А в ответ я отправляла им свои рассказы о дивных, необъятных просторах этой суровой, но прекрасной страны. О белых ночах, когда небо не темнеет до самого утра. О берёзовых рощах, которые шелестят листвой, словно шепчут древние заклинания. О морозах, которые кусают за нос и щёки так, что кровь в жилах стынет, но воздух становится чистым-пречистым, хрустальным.
Мои письма летели обратно через полмира, и я чувствовала себя птицей, которая нашла временное пристанище, но всё ещё помнит путь домой.
1 сентября 1997 года.
Утро было хмурым, но каким-то уютным. За окнами старой московской квартиры тети Агафии начинала золотиться осень. Я проснулась от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо.
— Марья, поднимайся! — голос тетушки не терпел возражений. — Опоздаем, пеняй на себя.
— Тёть Агафь, ну сколько можно называть меня Марьей? — простонала я, кутаясь в одеяло. — Я Мари. Всего два слога. Ма-ри.
— В России будешь Марьей, — отрезала она с такой интонацией, которая не оставляла места для дискуссий. — Какая вообще разница, одно и тоже.
Я наскоро собралась. Все вещи у меня были сложены в мой чемоданчик, с которым я всегда ездила в Хогвартс. Повторно проверив вещи, я вынесла их в коридор. Конечно, не забыв палочку и таблетки. Мысль о том, что я снова пойду в школу, пусть и в совершенно незнакомую, грела где-то глубоко внутри. После всех скитаний хотелось хоть какой-то нормальности.
Мы вышли на улицу, и я с удивлением обнаружила, что тётя ведёт меня не на вокзал, не к машине, а к старенькому, видавшему виды автобусу.
— Мы едем в деревню, — коротко бросила она в ответ на мой немой вопрос.
Автобус долго трясся по разбитой дороге. За окнами проплывали поля, перелески, маленькие деревеньки с покосившимися заборами и любопытными бабками на лавочках. Чем дальше мы отдалялись от Москвы, тем глуше и безлюднее становилось вокруг. Наконец, мы вышли на полустанке — просто бетонная плита и старый, обшарпанный указатель с названием, которое я даже прочитать толком не смогла.
— Тётя Агафья, — спросила я озадаченно, пока мы шли по разбитой грунтовой дороге, огибая вековые сосны, — зачем мы приехали в эту глушь?
— Не задавай глупых вопросов, Марья, — буркнула она, не сбавляя шага. — Лучше смотри по сторонам и запоминай.
Мы свернули с дороги и углубились в лес. Тропинка петляла между стволами, покрытыми мхом и лишайниками, пока не вывела нас к небольшой полянке. В центре её стоял дом. Старый, деревянный, с резными наличниками и крышей, поросшей зеленоватым мхом. Было видно, что этому дому уже как минимум лет восемьдесят, если не все сто. Бревна потемнели от времени и сырости, кое-где виднелись следы гнили. Окна смотрели на мир мутными стёклами, словно слепыми глазами.
Внутри пахло сыростью, гниющей древесиной и чем-то ещё — старыми травами и вековой пылью. Дом казался вымершим, покинутым. Я поёжилась — не столько от холода, сколько от ощущения, что здесь время остановилось много лет назад.
— И зачем мы здесь? — ещё раз спросила я, оглядываясь на скрипучие половицы под ногами.
Тетя Агафья, не обращая на меня внимания, прошла к дальней стене, туда, где стояла старая, сложенная из потрескавшегося кирпича печь. Она была огромной, занимала чуть ли не четверть избы. Тётя подошла к ней почти вплотную и обернулась:
— Марья, подойди.
Я подчинилась. Она посторонилась и кивнула куда-то за печь. Я заглянула туда и… замерла. За печью, в самом углу, где, казалось, ничего не могло быть, кроме паутины и забвения, виднелась дверь. Самая обыкновенная деревянная дверь, но она была здесь явно не от мира сего. Её не должно было существовать.
«Сколько можно называть меня Марьей, если я Мари», — промелькнула капризная мысль на задворках сознания, но тут же утонула во внезапно проснувшемся любопытстве.
Тетя Агафья, не колеблясь ни секунды, толкнула дверь. Та с противным скрипом, каким скрипят только очень старые и давно не открываемые вещи, поддалась. В проёме клубился не то дым, не то туман. И она шагнула туда.
— Эм… — я замялась на пороге. — А куда…?
— За мной, — донеслось из тумана её глухое, властное.
Я сделала глубокий вдох, зажмурилась (на всякий случай) и перешагнула порог.
Когда я открыла глаза, мы стояли посреди леса. Но это был уже не тот лес. Деревья здесь были выше и древнее, воздух — чище, пахло не гнилью, а хвоей, мхом и чем-то сладким, неуловимым — магией. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густые кроны, рисовали на траве золотистые узоры.
— Тётя, — нервно прошептала я, пытаясь догнать её быстрый шаг. Старушка, которой давно перевалило за шестьдесят, шла так, будто за ней гнались дикие волки. — А нам точно сюда? А мы не заблудимся?
Она не отвечала. И я, чувствуя себя нашкодившим котёнком, засеменила следом, шепча себе под нос отборные ругательства: «Совсем из ума бабка выжила».
Догнав её уже на поляне, я остановилась, согнувшись пополам, чтобы перевести дыхание. Мои лёгкие горели после быстрой ходьбы по пересечённой местности.
— Мать Мерлина… — выдохнула я, распрямляясь.
Я подняла голову и потеряла дар речи.
Десять секунд назад мне казалось, что это просто поляна. Луг, трава, деревья вокруг. Я настолько устала и злилась, что не обратила внимания на главное.
Здесь кипела жизнь.
Дети, одетые в странные, но явно волшебные мантии, сновали туда-сюда. Взрослые — суровые мужчины в длинных сюртуках и женщины в ярких платках, расшитых узорами — торопились, кого-то обнимали, кого-то наставляли. Все спешили, боясь опоздать на… повозки.
Они стояли длинной колонной, уходящей куда-то вглубь леса, и были неописуемо красивы. Это не были обычные крестьянские телеги. Каждая повозка, искусно вырезанная из благородного дерева, была настоящим произведением искусства. Резные узоры покрывали борта и оглобли: диковинные птицы переплетались с причудливыми цветами, образовывая сложные орнаменты. Кое-где дерево было инкрустировано янтарём или тусклым серебром, которое тускло поблёскивало в лучах осеннего солнца. В каждой повозке были запряжены кони. Не простые, а породистые, холёные — с блестящими, ухоженными гривами, заплетёнными в тугие косы. Они смирно стояли и ждали, когда придёт час и они пустятся в путь. Дети подходили к некоторым лошадям, гладили их бархатные морды и подкармливали сладостями. Кони радостно ржали, когда кто-то протягивал им кубик сахара. Этот запах — лошадиного пота, сладкой карамели, старого дерева и осенних листьев — смешивался в головокружительный коктейль.
Заворожённая этим зрелищем, я не заметила, как дети начали прощаться с родными и забираться в повозки.
— Марья, — голос тётушки Агафьи выдернул меня из ступора. — Не стой столбом. Опоздаешь.
Я оглянулась, но тёти рядом уже не было — только мелькнул край её ярко-красной кофты меж стволов сосен. Словно её и не было. Словно она была просто проводником, а теперь исчезла.
Схватив вещи покрепче, я поспешно забежала в первую попавшуюся повозку и, отодвинув тяжёлую бархатную шторку, нырнула внутрь.
Внутри было просторнее, чем казалось снаружи, — мягкие лавки, застеленные пёстрыми пледами, маленькое окошко с кружевной занавеской, а в углу — медный фонарь, который слабо покачивался в такт движениям ещё не тронувшихся с места коней.
Там, на обитой мягкой парчой лавке, сидела девушка примерно моего возраста.
У неё была удивительная, выразительная внешность, которая сразу приковывала взгляд. Длинные, прямые волосы насыщенного, глубокого рыжего оттенка струились по плечам, напоминая расплавленную медь. Её лицо было округлой формы, с мягкими, почти кукольными чертами. Светлая кожа с лёгким, естественным румянцем на щеках придавала облику редкую свежесть. Когда она поправила волосы, что бы посмотреть на меня я заметила её глаза. Цвета глубокого океана — в них хотелось утонуть, разглядывая переливы от бирюзового до тёмно-синего, почти чёрного в тени.
Саша — а это, как я позже поняла, была она — выглядела как добрая старшая сестра. В ней чувствовалась какая-то уютная, надёжная сила. Но в глубине её взгляда таилась опасность. Мудрый менеджер, спокойный стратег. Её можно сравнить с огнём в камине — красиво, тепло, приятно смотреть. Но кто сунется в этот огонь — ненароком, сдуру или по глупости — тот обязательно обожжётся. Она сочетает строгость с заботой, мягкость с железной принципиальностью.
— Здравствуй, — раздался нежный, мелодичный голос, похожий на перелив колокольчика. — Я тебя у нас раньше не видела. Ты новенькая?
— Привет… Да, — ответила я, всё ещё не вполне веря в происходящее. — Да, я новенькая.
— Ого, — искренне удивилась она, и в её глазах заплясали живые искорки любопытства. — Меня зовут Александра Ким. Мне семнадцать. Можно просто Саша.
— Я Мари. Мари Блэк, — я сжала ручку чемоданчика. — Мне тоже семнадцать. Очень приятно познакомиться.
— Мне тоже, — она дружелюбно улыбнулась и похлопала по сиденью рядом с собой. — Присаживайся. К нам сейчас подойдут ещё две девочки, ты не против? Они будут с нами учиться на этом курсе.
— Нет, что ты, — я опустилась на мягкую парчу и почувствовала, как напряжение понемногу отпускает. — Конечно, не против.
Я даже не успела толком осмотреться, как шторка откинулась и внутрь ворвались две фигуры.
— Наконец-то, — спокойно, даже лениво, протянула одна из них, шагнув в повозку.
Это была девушка высокого роста, с царственной осанкой. Её длинные, прямые, насыщенного чёрного цвета волосы закрывали лицо, пока она ловко пробиралась на место. Кожа у неё была темная, цвета крепкого чая, а на лице выделялся характерный рисунок витилиго — светлые, неправильной формы пятна разного размера разбегались по щекам, лбу и шее, создавая уникальный, похожий на мраморный узор, природный рисунок. Она села на скамью напротив, откинула пряди с лица, и я наконец увидела её целиком.
Глаза — большие, выразительные, почти чёрные — были подчёркнуты крупными очками с массивной тёмной оправой. На ней было много украшений: тонкие золотые кольца на каждом пальце, массивные серьги-кольца в ушах, несколько цепочек на шее разной длины. А чуть позже я заметила у неё небольшое колечко в левой ноздре. Она села, скрестила ноги и с лёгкой насмешкой, словно рассматривая диковинного зверька, посмотрела на меня.
И вслед за ней, почти наступая на пятки, влетела ещё одна девушка — и в моей груди что-то ёкнуло. Она была мне смутно, но так остро знакома.
— Успели! — радостно пропела она, сияя белозубой улыбкой.
Эта девушка отличалась от других. Она была одновременно похожа на только что выпавший снег и на изящную фарфоровую куклу. Её волосы — светлые, почти платиновые, с лёгкой небрежностью и мягкими локонами. Длина — до плеч, обрамляла лицо, как драгоценная оправа. Густая, уложенная на лоб чёлка придавала образу особую выразительность и даже некую таинственность. Её светлые волосы удивительно сочетались с большими, распахнутыми серыми глазами, оттенёнными длинными, густыми ресницами, которые отбрасывали лёгкие тени на бледные, почти прозрачные скулы.
— Мари? — произнесла светловолосая девушка, и голос её дрогнул.
Я присмотрелась. И сердце моё пропустило удар.
Я узнала её. Это была моя подруга, с которой мы были неразлучны с самого детства, пока судьба не разбросала нас по разным странам.
Я подорвалась с сиденья и бросилась к ней, заключая в объятия. Запах её духов — тот самый, из детства — ударил в нос, и к глазам подступили слёзы. С последней нашей встречи прошло почти полтора года — огромный срок, когда тебе только семнадцать.
— Мари, что ты здесь делаешь? — спросила она, отстраняясь и заглядывая мне в лицо.
— Аля, это очень длинная история, — ответила я, вытирая непрошеную слезу.
Тут в один голос мы услышали:
— Вы друг друга знаете?
Это были Саша и темнокожая девушка. Они смотрели на нас с изумлением, и даже сквозь массивные очки было видно, как округлились глаза у Киры — темнокожей девушки.
— Да! — Аля отстранилась, вытирая мокрые щёки. — Мы с Мари знакомы с детства. Это моя лучшая подруга! — она перевела дыхание. — А точно! Мари, это Саша и Кира, — она поочерёдно указала на девушку с рыжими волосами, а затем на темнокожую. — А это Мари. Помните, я вам про неё рассказывала? Про русскую англичанку, которая…
— Которая была с тобой в одном детдоме? — закончила за неё Саша, и её океанские глаза весело сверкнули. Тут я уже заметила мелкие, словно тонкой кистью рассыпанные по переносице и скулам веснушки.
— Приятно познакомиться, — сказали мы втроём — я, Саша и Кира — одновременно, и тут же рассмеялись, разрушая последние барьеры неловкости.
Кира, та самая девушка с витилиго, хмыкнула и чуть заметно улыбнулась уголками губ. Её улыбка была сродни редкому драгоценному камню — тем ценнее от того, что её трудно увидеть.
Прошло совсем немного времени — мы болтали, делясь первыми фразами и безобидными шутками, — как кони разом заржали. Где-то впереди щёлкнул кнут, и повозки, мерно покачиваясь, тронулись с места. Я высунулась в маленькое, затянутое чистой тканью окошко и увидела, как лес медленно поплыл назад.
—
Поездка длилась около полудня. Но эти полдня пролетели словно одно мгновение, заполненные смехом, историями и уютным стуком колёс. Девочки наперебой рассказывали мне о Колдовстворце — школе, куда мы ехали. О её традициях, о разделении на факультеты, о профессорах, о мистических существах живущих бок о бок с ними. А я рассказывала им о Хогвартсе. О движущихся лестницах, о кричащих портретах, о Большом зале под звёздным небом и о факультетах.
Странно, но в Хогвартсе мне часто было некомфортно с новыми людьми. Здесь же было наоборот. С каждой минутой я чувствовала себя всё более свободно, словно с плеч сняли тяжёлую мантию.
Девочки оказались удивительно разными, характерами похожими на полярные звёзды, и при этом они составляли одно гармоничное созвездие.
Аля — белокурая, почти бесплотная, с её тонкими чертами и кукольной внешностью — была живым, звонким хаосом внутри хрупкой, фарфоровой оболочки. Она похожа на старый, расстроенный рояль, на котором кто-то играет гаммы с невероятной скоростью — не всегда правильно, но всегда от души. В ней было столько энергии и тепла, что рядом с ней забывалось о холоде. Она могла за секунду рассмешить, разреветь, рассорить и помирить. Она была той самой искоркой, которая зажигает костёр. Её голос звенел, её жесты были порывисты и не всегда объяснимы.
Кира — та, что с витилиго, с темной кожей и огромными очками — была полной противоположностью. Спокойная, как безлунная полночь над спящим озером. Яркая, как золотые украшения на её руках. Она казалась медлительной, но это было обманчиво. Она была спокойным ураганом. Кира не взрывалась, не кричала, не жестикулировала. Она просто делала, просто была, просто смотрела сквозь свои массивные очки из-под полуопущенных век — и весь мир, казалось, подстраивался под неё. Если Аля — живой, танцующий огонь, то Кира — застывшая лава. Выглядит остывшей и твёрдой, но внутри, глубоко, всё ещё тлеет огненная, неукротимая сила.
Саша — рыжеволосая, с веснушками и глазами-океанами — была стержнем. Она объединяла их. Где Аля слишком сильно сворачивала в хаос, а Кира уходила в свою тишину, Саша мягко, но с железной хваткой возвращала всех на землю. Она была уютной гаванью и одновременно неприступной крепостью. Взгляд её — то ласковый, то острый, как лезвие — видел всё. И она была прекрасна в этой своей сложности.
Они втроём были такими разными — словно три стихии, встретившиеся на одной поляне. Но они были единым целым, здоровым организмом, где каждый играл свою, незаменимую роль. Глядя на них, я впервые за долгое время почувствовала не одиночество, а… что-то вроде надежды. Что здесь, среди этой странной северной магии, я тоже смогу найти своё место.
Я смотрела в окно. Сначала пейзаж был привычным и мирным: бескрайние поля, убранные до самой земли, где ветер гонял жёлтую стерню, заставляя её шуршать по-осеннему уныло. А вдалеке виднелись аккуратные деревеньки — домики с резными наличниками, покосившиеся заборы и обязательно золотая маковка церкви, торчащая из-за крон ещё зелёных, но уже тронутых желтизной берёз. Мы пересекали неширокие реки с тёмной, почти чёрной водой — они текли медленно, величаво, словно им было всё равно, куда двигаться. Над водой стлался лёгкий, призрачный туман — такой плотный, что, казалось, его можно было резать ножом.
Но в какой-то момент — мы тихо переехали очередной мост через очередную реку — всё изменилось. Это случилось почти мгновенно. Лес, который до этого был редким перелеском, вдруг сомкнулся за окнами плотной, непроходимой стеной. Казалось, мы въехали в его пасть, и он сомкнул свои зелёные челюсти у нас за спиной.
Это был настоящий древний лес. Не тот ухоженный, причесанный парк, который я видела в Англии. А дикий, первозданный, живущий по своим, суровым законам.
Сосны здесь стояли ровными, как церковные свечи, столетними свечами, уходя кронами куда-то в небо, серое и низкое. Их стволы были покрыты глубокими морщинами коры, а кое-где свисали длинные, седые пряди лишайника, придавая деревьям вид древних старцев, застывших в вековом раздумье. Между соснами теснились белые берёзы — их кора, белая, с чёрными, похожими на иероглифы метками, отсвечивала влажной белизной даже в пасмурном свете. Местами виднелись тёмные, сырые ели — их короткие, жёсткие лапы были густо усеяны шишками, и воздух вокруг них казался гуще, горче, с терпким, смолистым ароматом. Под ногами, там, внизу, виднелась та же земля — чёрная, влажная, усеянная прошлогодней хвоей, мхом цвета изумруда и ядовито-красными шапками мухоморов. Этот лес не был дружелюбным. Он не приглашал прогуляться, он позволял проехать через себя, наблюдая из-за каждого ствола сотнями незримых глаз.
Воздух за тонкой занавеской окна чувствовался даже отсюда — сырой, грибной, пропитанный запахом хвои и прелой листвы. Где-то в глубине ухал филин, а ветви хрустели под лапами невидимого зверя. Это был нетронутый, дикий край, где время текло иначе — медленно, тягуче, по-своему.
Колонна повозок двигалась по едва заметной лесной дороге, петляя между стволами древних деревьев. Солнце почти не проникало сквозь плотный полог, и в лесу царили густые зелёные сумерки.
А потом, спустя час, а может и больше — время в этом лесу текло иначе — мы неожиданно вырвались из него. Лес просто закончился, словно его отрезали ножом.
